Я сняла жакет и перчатки в надежде ощутить хоть малейшее дуновение ветерка. От влажности жара всегда ощущалась еще сильнее, а холод становился более пронизывающим.
– Мистер Уилл!
Я обернулась. В нашу сторону по платформе двигался муж Люсиль, Амос. Он был одет в поношенный джинсовый комбинезон и в клетчатую хлопчатобумажную рубашку, аккуратно накрахмаленную и выглаженную Люсиль; лысая голова блестела от пота. Уилл поставил наш багаж на землю и, пойдя навстречу Амосу, обнял старика.
Амос, держа Уилла за плечи, окинул того взглядом.
– Как ты исхудать. Ты должен есть жареную курочку Люсиль. Мой Джордж говорить, что набрать пять фунтов, как вернуться домой, из-за мамкиной еды.
Он широко улыбнулся, но в его глазах я увидела еще и тревогу. Я ее уже видела – когда Джордж вернулся домой. Это был взгляд радости от воссоединения, смешанный с тревогой о том, какую часть души они потеряли на полях смерти в Европе.
Уилл неловко пожал плечами, а потом поднял наши сумки, прежде чем Амос успел схватить их.
– Я так привык носить свою экипировку, что мне постоянно нужно что-нибудь таскать на себе.
– Это хорошо, потому что ты скоро таскать большой мешок с хлопком. Хорошее лето. Поля разрываться от хлопка.
Мы двинулись в сторону старенького грузовичка, который Амос водил еще со времен президентства Герберта Гувера. Его красный цвет давно выцвел на миссисипском солнце до цвета осеннего кипариса, но двигатель Амос содержал в идеальном состоянии.
– Как Джордж? – спросил Уилл, забросив сумку через борт в кузов грузовичка и аккуратно поставив рядом мою.
Амос растянул улыбку до ушей.
– Он отлично. Вырасти немного. Выше тебя, наверное. – Его улыбка повяла. – Говорить, ехать в Чикаго. У матери сердце разрываться, но он говорить, там работа лучше. – Он открыл мне пассажирскую дверь, и я забралась в середину. – Все мальчишки после войны не хотеть работать на хлопковом поле. Все меняться. Да, сэр, все меняться.
Нагретая солнцем обивка сиденья обжигала, блузка прилипла к коже. Я наклонилась вперед. Амос уселся за руль, а Уилл забрался за мной следом, стараясь не касаться меня.
Амос вывел свой грузовик на Восемьдесят второе шоссе и направился на запад. Теплый воздух дул в открытое окно, наполняя кабину ароматом дождя.
– Нам бы не помешал дождь, – произнесла я, стремясь сменить тему. – Последние недели две было сухо.
Я повернула лицо к окну, чтобы ветер хоть немного остудил кожу. Мы с Уиллом молчали, а Амос продолжал беспрестанно болтать об урожае и ферме, о людях, которых Уилл знал всю жизнь. Уилл время от времени кивал, но ни разу не оторвал взгляда от проносящихся мимо равнин, из-за которых казалось, что ты можешь увидеть всю землю до самого ее края. Однажды в детстве Уилл, Джонни и я решили проверить, сможем ли мы добраться до горизонта, который казался таким близким. Родители нашли нас менее чем в миле от Гринвилла незадолго до заката. Нас строго наказали, и меня – больше всех. Меня отправили учиться в Новый Орлеан, где речной запах был иным, а акцент людей – чужим для меня. Но мне всегда нравилось думать, что часть того приключения осталась с нами, напоминая о том дне, когда мы верили, что вполне возможно коснуться неба.
– Останови здесь.
Что-то в голосе Уилла заставило Амоса тут же съехать на усыпанную гравием обочину. Не говоря ни слова, Уилл выбрался из грузовичка и пошел к краю дороги у поля, которое фермеры из Дельты называли «белым золотом». Ряды хлопчатника с набухшими коробочками тянулись, как пальцы, туда, где кончалась земля и начиналось небо.
Мы смотрели, как Уилл спустился по обочине к рядам, затем наклонился и сорвал коробочку с одного растения. Он долго смотрел на него, а потом его широкие плечи затряслись. Я подвинулась к двери, намереваясь подойти к нему, но Амос остановил меня, положив руку мне на плечо.
Я смотрела на Уилла, представляя себе, как тысячи солдат по всему миру стоят в разных полях, виноградниках, портовых городах, на старых знакомых дорогах и двориках и снова прикасаются к дому.
Я опустила глаза на свои истерзанные руки, думая о Джонни и всех тех мальчиках по всей стране, которые никогда не вернутся домой. Я отчаянно желала остановить этот миг, дать Уиллу веру в то, что в его отсутствие мы хранили ту жизнь, которую он помнил, чтобы он мог скользнуть в нее, как в знакомую кровать. Но остановить время мы не могли, как бы ни старались.
Небо расчистилось, и весь остаток пути над нами не было ни облачка. Свернув на проселочную дорогу, мы миновали каменные столбы, обозначавшие подъезд к дому, где я выросла, – в Дубовую аллею. Я уже не сворачивала сюда по ошибке, осознав наконец, где мой настоящий дом.
Уилл слегка подался вперед, подставив лицо поднявшемуся ветру. Мы ехали под кронами дубов, кленов и эвкалиптов, поднимая колесами дорожную пыль, пока, наконец, не добрались до поляны и дома, который Клэйборны называли домом уже почти целый век.
