А я смотрела с такими же сухими глазами, как и в тот день, когда собрала все вещи Джонни и сложила их в чемодан в задней части гардероба в нашей спальне. У меня не было времени на слезы, на воспоминания, на мечты о несбыточном.
Я включила настольную лампу и села, а потом услышала, как Люсиль вошла на кухню. Я ждала, когда в кабинет проникнет запах кофе, радуясь, что его снова стали поставлять без перебоев.
Я начала с корреспонденции, которая накопилась в мое отсутствие. Первое письмо было от Южного союза фермеров-арендаторов, которые протестовали против использования труда военнопленных. Я потерла виски, гадая, сколько готовится кофе и стоит ли мне отвечать, в очередной раз рассказывая о нехватке рабочих рук и об отсутствии денег для выплаты оставшимся работникам, которые требовали более высокой заработной платы.
Я снова посмотрела на груду писем, а потом засунула письмо от «STFU» в мусорную корзину. Вынула книгу учета и начала вносить туда оплачиваемые счета, затем выписала чеки. Я не подписывала их. Я приносила каждый чек Тагу, который, казалось, был благодарен за возможность поставить подобие росчерка в строку для подписи. В «Плантерз Бэнк» в Индианоле, который работал с Клэйборнами с самого своего открытия в 1920 году, его подпись принимали.
На столе передо мной возникла дымящаяся кружка кофе. Я подняла глаза, с удивлением увидев Уилла. Он был одет в клетчатую хлопчатобумажную рубашку и комбинезон, и если бы я не видела его глаза, то подумала бы, что это старый Уилл – Уилл с беспечным смехом и большими мечтами. Тот Уилл, в которого я влюбилась, когда мне было шесть лет, и которого я никогда не переставала любить.
– Доброе утро, – сказала я, отложив ручку и подняв кружку. – Спасибо.
В ответ он коротко кивнул.
– Люсиль сказала мне, что я найду тебя здесь и что ты хочешь кофе. Я подумал, что она шутит. Ты ведь всегда была из тех, кто не встает с постели до обеда.
Он сделал глоток из своей кружки.
– Есть дела. Да и Джон-Джон скоро проснется, сосредоточиться будет гораздо сложнее.
Я указала на книгу учета и деньги, лежащие передо мной.
При взгляде на бумаги на столе его челюсть напряглась.
– Значит, папа…
Его голос стих, оставляя лишь шлейф растерянности и замешательства.
– Таг все еще здесь, Уилл. Твой отец, которого ты знал, все еще внутри того человека, которого ты видишь. Просто ему сложнее общаться и передвигаться. Но он до сих пор как может подписывать свои чеки, и я всегда хожу к нему, если у меня есть вопросы. Обычно я могу разобрать, что он говорит.
Он уставился в свою кружку, словно мог найти там ответы.
– Бедная мама. Она всю жизнь любила его. А теперь она похожа на призрак. Не мертвая, но и не живая.
Я промолчала, не желая проявлять неуважения своим согласием. Или своими словами о том, что за последние три года я узнала: некоторые люди ломаются на ветру, а другие учатся двигаться против ветра.
Он посмотрел на мои ладони, и я сжала их, словно могла спрятать то, что он уже увидел. Тихим голосом он спросил:
– Почему ты не ушла домой, Джинни?
Я поднялась, словно бы подчеркивая свои слова, словно убеждая его, что я искренна.
– Потому что мой дом теперь здесь.
Мы долго смотрели друг на друга через стол его отца, прислушиваясь к звону сковородок на кухне, где Люсиль готовила завтрак. Этот звук стал означать для меня дом, как и крики мулов, и весеннее пение семейства древесниц, живущих на магнолии за моим окном. И милые звуки голоса моего сына, когда он притворялся, что читает одну из детских книжек своего отца и дяди, что до сих пор лежали на книжных полках в их детских спальнях, в которых жили теперь я и Джон-Джон.
Живя на Дубовой аллее с родителями и братом, я никогда не слышала о таком. Я была ограждена от всего остального мира. И от человека, в которого я могла превратиться и о существовании которого я раньше и не подозревала.
– Пока что, – произнес он, словно хлопнул дверью. Он отошел от меня в сторону окна, за которым медленно светлело небо. – Я иду сегодня с Амосом на ферму – войти в курс дела и разобраться, когда начинать жатву, – похоже, поля уже почти готовы. Ты можешь всем этим больше не заниматься. И больше никаких немецких работников, Джинни. Я этого не потерплю.
Я не была готова к подобному всплеску злости, к тому, как легко он уволил меня.
– Так ты избавишь себя от поиска работников на жатву. Очень многие арендаторы уехали на север на заводы работать на нужды фронта, и они не возвращаются. А те, кто остался, просят больше, чем мы можем заплатить. Мой собственный отец платит в два раза больше, чем мы можем себе позволить. Если не использовать немцев, то урожай сгниет на полях. Просто поинтересуйся у своего папы. Между прочим, это была его идея, и мне понадобилась всего пара минут, чтобы понять, что он прав.
Его чужие глаза вспыхнули в свете из окна.
– Немецкая пуля убила моего брата. Или все тут уже забыли об этом?
Я отвернулась, не в силах встретиться с ним взглядом.
