И только после этого обернулся, сделав вид, что оторвался от важного занятия, и, увидев позади себя Остапенко, стал еще более серьезным, даже сердитым:
— Ну так что?
— Да это самое, прочел я про вашего Маринеско. Все хотел с вами поговорить, да вы все шибко занятой.
— Ну так что Маринеско?
— Геройский человек, — подумав, сказал Остапенко. — Как он их шандарахнул!
— Не те слова, Остапенко, — поправил его Веригин. — Операция Маринеско в Данцигской бухте войдет во все военные хрестоматии. Ее станут изучать, как, скажем, древнюю битву при Каннах, потому что… — Свободной темой на экзаменах в училище Веригин избрал именно эту операцию, хотя Маринеско был подводником, а Веригин готовился к надводной службе, и говорил теперь не для одного Остапенко. — Потому что удар Маринеско имел стратегические последствия.
— А что же Маринеско? — спросил Остапенко.
Веригин потускнел, не желая развивать перед Остапенко свое понимание судьбы Маринеско — надо ли? — и он сказал:
— Остапенко, оставьте высокие материи для высоких чинов. А наше с вами дело завтра, вернее, уже сегодня — стрелять. Стрелять, слышите? Стрелять.
— Так точно, слышу: стрелять.
— А на будущее мой совет вам: оставьте в покое «Морской сборник» и читайте «Фрегат «Палладу», рассказы Станюковича, «Цусиму», «Порт-Артур», «Капитальный ремонт» и конечно же «Морскую душу». Там все объяснено. И еще совет: поменьше задавайте вопросов на службе, потому что не всякий ответ на них — благо.
— Даже по существу? — невинно спросил Остапенко, что-то не поняв.
«Тебе, оболтусу, глаголят про попа, — сердясь, подумал Веригин, — ты лезешь с попадьей».
— Даже по существу. Вопрос — еще не признак пытливости ума. Он еще и признак невежества.
Проснулся Медовиков, бесцеремонно потеснил Остапенко плечом, и тот сразу съежился, стал мельче, что ли.
— Поспали бы вы, товарищ лейтенант, — посоветовал, словно приказал, Медовиков. — А то под утро как пить дать сыграют тревогу. А каково стрелять-то несвежему?
— И то, — согласился Веригин. — А ведь и верно, — повторил он и обратился к Остапенко: — Иди и ты вздремни. Нынче от вашего брата-наводчика многое зависит.
— Особливо-то до себя не допускайте, — проворчал Медовиков, когда Остапенко вернулся к орудию. — Матрос должен издали начальство чуять и по струнке замирать, а не лезть со своими благоглупостями.
— Ну, уж ты наговоришь.
— А это не я, Андрей Степаныч, — возразил Медовиков. — Это устав так говорит, а я только повторяю.
«Попугая-то из себя нечего делать, — хотел было урезонить его Веригин. — Попугайство-то не великое приобретение человеческого интеллекта, для него большого ума не требуется», — но тогда бы пришлось крупно поспорить, а спорить ох как было неохота, и он сказал, казалось бы, без видимой связи:
— Чудесную я сегодня картину видел, Медовиков: мрак, хаос, и в этом хаосе рождались море, и небо, и звезды, и я словно бы заново родился. А ты говоришь — спать.
— Во сне тоже можно кое-чего увидеть. Кого что интересует. Вас, к примеру, мрак с хаосом, а я человек земной, мне и во сне бабу подавай.
— Подают?
— В том-то и дело, что не подают. Да ведь я не нищий. Мне подаяний на нюх не надо. Я свое сам возьму.
— Так возьмешь или со свадьбой?
— Чужое — за так, а свое — со свадьбой. Я человек старинных правил. У меня чтоб все по закону.
— На свадьбу-то позовешь?
— Красное место твое, Андрей Степаныч.
«Странно как-то все получается, — наконец и о себе подумал Веригин. — Поговоришь с Остапенко — есть какой-то стерженек в человеке. Поговоришь с Медовиковым — обстоятельность появляется. Но ведь Остапенко и Медовиков — это нечто обособленное одно от другого. Это что-то разное. У кого это: «Чтобы выделить главное, нужен характер?» Блюди себя, Веригин, иначе свихнешься».
— Ты что-то сказал, Андрей Степаныч?
— Хотел сказать, что на свадьбе буду непременно.
Медовиков улыбнулся одними глазами:
— Отстреляемся, Андрей Степаныч, тогда и кутнем. Эх, и кутнем же мы, Андрей Степаныч!
К утру совсем разведрило, ветер размел облака, и они свалялись, как старая немытая шерсть, грязнея нависли над седой россыпью волн. Желтая заря прорезалась легко, словно ее широко и размашисто вывели кистью; выкатилось припухшее солнце, бросив на воду золотые нити, и сразу ободняло.
Ветер был свежий, волна поднялась устойчивая, и крейсер, подставив правую скулу набегавшим гребням, словно приминал их, пропуская под киль. При каждом ударе корпус его легонько вздрагивал, кренился, и на палубу с грохотом обрушивалась зеленовато-стеклянная вода и, омыв надстройки и башни, скатывалась к фальшборту и выплескивалась в море. Казалось, крейсер, забавляясь, черпал пригоршнями эту бесконечную зыбкую воду, которой не было ни конца ни края.
Штурманы вывели корабль на рандеву точно: около семи, сразу после раннего завтрака, на горизонте объявился буксировщик со щитом, и каперанг распорядился играть тревогу.
