— Ну и помолчите. Иначе нам придется вашу аттестацию положить на годик под сукно. — Угроза эта была пустой, потому что уже строились новые корабли, которые нуждались в новых комдивах, и Студеницын с Самогорновым знали это. — Но вернемся к Веригину. За первую стрельбу, — Студеницын поднял руку и, сложив в баранку большой с указательным пальцем, наглядно показал, что заслуживает первая стрельба Веригина. — Овальный, прямой, строгий — ноль. За вторую, с некоторыми оговорками, можно вывести пять. В итоге два с плюсом или три с минусом.
Командир боевой части помолчал сам и потомил офицерское собрание: два, хоть и с плюсом, не зачет, три, пусть даже с минусом, уже зачет, а это совсем другой оборот. Веригин ждал, и Самогорнов ждал, ждали и другие офицеры дивизиона и боевой части, и как-то нехорошо, напряженно стало в салоне.
— Полно тебе, — по-отечески сказал каперанг, которому, как на грех, захотелось чаю: он не спал ночь, весь день провел на ногах, и теперь все тело словно бы деформировалось, нависло над столом.
— Так вот. Веригину за стрельбу три с двумя плюсами.
Это была не ахти какая оценка, но все-таки лучше, чем можно было предполагать после того, как третьей и четвертой башне выставили довольно-таки сомнительные четверки, и теперь уже обиделись кормовые офицеры, посчитав себя несправедливо обойденными, и как-то само собой случилось, что Веригин стал героем дня, едва не обойдя Самогорнова: три с двумя плюсами — это почти верная четверка. Сидевший в сторонке замполит Иконников, вышедший из низов электромеханической боевой части и весьма смутно представлявший тонкости артиллерийского дела, тоже решил посчитаться с Веригиным.
— Товарищ Веригин, а как вы объясните, что политзанятия в башне проводите не вы, а мичман Медовиков? Это что, тоже поэтические вольности?
— Да не пишу я стихов, товарищ капитан второго ранга, — взмолился Веригин. — Это все Самогорнов придумал. И вообще в тот день мне позарез надо было быть на берегу.
— Вот-те раз! Я спрашиваю, кто разрешил Медовикову проводить занятия, а Веригин заявляет, что ему надо было съехать на берег. Логика, как в той погудке: в огороде бузина, а в Киеве дядька.
В разговор опять встрял Самогорнов, догадавшись, что Веригин начал ожесточаться и может наделать глупостей.
— Так у него же, товарищ капитан второго ранга, жена приехала.
— Какая жена? — заинтересовался Иконников. — Вы мне, Самогорнов, голову не морочьте. Веригин холост, это я точно по личному делу знаю.
— А это, товарищ капитан второго ранга, очень просто делается.
— Что просто делается, Самогорнов?
— Это самое.
— Что это самое? — начал допытываться Иконников, который никак не мог взять в толк, что имеет в виду Самогорнов. На него словно бы нашло затмение, и все простое стало казаться ему сложным, и в этой сложности виделся уже подвох, и неожиданно понял, скупо улыбнулся. — Ну ясное дело. Так ведь надо бы доложиться по команде!
Веригин хотел было сказать: «Не успел», но Самогорнов толкнул его в бок, дескать, кончай всю эту ассамблею, а то в такие дебри заберешься, что и не вылезешь, и Веригин нехотя повинился:
— Виноват, товарищ капитан второго ранга.
— Виноватых бьют, — сказал командир корабля. — А впрочем, интересный у вас сюжет получается: возле Гогланда матрос вашей башни валится за борт (Веригин подумал: «Что же, я его должен за руку водить?»), на берег уходите в рабочее время («А меня старпом отпустил»), женитесь тоже черт знает как («Я еще Варьку об этом не спрашивал»), а теперь вот еще стрельбы чуть не завалили («Так ведь не завалил же!»). Как все это понимать?
«А на самом деле, как все это понимать?» — с досадой понедоумевал Веригин, словно речь шла о Самогорнове, или, вернее сказать, о Медовикове, или о ком-то еще, но если уж и себя-то он не мог понять, то думать за кого-то было выше его сил, хотя этот кто-то другой и был он сам.
— Виноват, — с тупым раздражением сказал опять Веригин.
Все-таки это хорошо, когда виноват один, а не все, и этот один стоит и цепенеет на глазах, потому что не знает, что еще свалится на его буйную голову, а другие сидят и вроде бы даже сожалеют, что вот-де они такие все хорошие, и надо же случиться, что в их честную компанию затесался этот самый, которого, мягко говоря, из-за угла пыльным мешком шлепнули.
Каперанг Румянцев первым понял, что в салоне произошло нечто странное и неладное.
