— Есть, — сказал Студеницын и помедлил, как записной оратор, хотя с трибуны говорить не умел и не любил, выражаясь по этому поводу в том смысле, что за него говорят корабельные орудия всех калибров. Это было справедливо для военной страды, когда стрелять приходилось чаще, чем говорить, теперь стрелять приходилось крайне редко и помалу, поэтому говорить надо было много, и Студеницын, прежде чем перейти к дню сегодняшнему, вспомнил день вчерашний, начав пересказывать статью об артиллерийской дуэли немецкого линкора «Тирпиц» с английскими фрегатами из последней книжки «Морского сборника», снабжая пересказ своими комментариями, и это у него получилось хорошо, искусно, но неинтересно. Командиры башен ждали своих оценок, а прочие офицеры, не бывшие сегодня в деле, но желавшие внести свою лепту в боевую готовность крейсера, тоже томились, понимая, что баллы Самогорнова или Веригина могли бы быть и их баллами, и слушали любопытные экскурсы Студеницына в теорию крайне невнимательно. Кто-то рассматривал роскошную старинную гравюру первого боя парового флота, подаренную крейсеру потомками известного русского адмирала, кто-то считал и пересчитывал орденские колодки на груди каперанга, а кто-то, вроде Веригина, ничего не рассматривал и не считал, всем своим видом выражая усердие, а сам тем временем блуждал в дальнем далеке.
Студеницын понимал, что несколько увлекся историей, но что поделаешь: в том же «Морском сборнике» рассматривалась операция Маринеско в Данцигской бухте, когда к праотцам был отправлен вражеский транспорт с отборным эсэсовским воинством, и счел своим долгом задержаться и на этой статье, хотя речь в ней шла о торпедной атаке подводной лодки. Артиллериста Студеницына в этом случае интересовала не столько профессиональная, сколько моральная сторона дела: командир лодки капитан третьего ранга Маринеско проявил завидную выдержку и хладнокровие, которых, как думалось капитану третьего ранга Студеницыну, кое-кому из командиров башен на сегодняшних стрельбах не хватило. Каперанг слушал Студеницына внимательно, наклонив к нему голову, и в местах, где Студеницын голосом акцентировал внимание, утвердительно кивал: дескать, совершенно правильно, хладнокровие и выдержка для артиллериста — первое дело.
«Скорей бы», — думал между тем Веригин и представлял, как они вернутся на базу — вернутся же наконец! — и пойдет он к Варьке в уютный домишко на улочку Трех Аистов, и ничего им будет не надо, потому что у них все будет, и будут они сами, и Варька, и он, и скорей бы все это кончалось. Ведь это так просто — объявить оценки, а там уже переживай не переживай — дело хозяйское.
Командиру боевой части два Студеницыну наконец наскучил день вчерашний, и он перешел к дню сегодняшнему, и в салоне сразу повеселело, задвигались на своих местах офицеры, словно их коснулся шалый ветерок, залетевший с рейда в иллюминатор.
— По единодушному мнению командира корабля и посредников, высшей оценки заслуживает Самогорнов.
Все невольно повернулись к нему, а Самогорнов — ох уж этот Самогорнов! — расправил несуществующие усы, ткнул себя пальцем в грудь, чтобы ненароком его не спутали с кем-нибудь, и комдив Кожемякин с сожалением подумал: «Надо было бы ему за ерничество пару суток закатать. Да что пару — ему и трех мало». И, посмотрев на Самогорнова, пошевелил бровями, предупреждая, что и победную голову меч сечет, а уж ему-то, Самогорнову, и сам господь бог в лице комдива Кожемякина не поскупится и раскатает всю катушку до конца, и Самогорнов понял, даже как будто присмирел.
— Самогорнов стрелял хрестоматийно. Правда, уже вторым залпом он мог накрыть цель и перейти на поражение. Так ведь, старший лейтенант Самогорнов?
— Так точно.
— А почему не перешли? — спросил каперанг.
Самогорнов поднялся, неприметно, заученным движением одернул китель, сухое его лицо словно бы вытянулось, став еще суше, и побледнело на синеватых скулах. Это был уже другой Самогорнов, жесткий, собранный, уверенный в себе, и комдив Кожемякин изменил свое мнение: «Пожалуй, суток хватит».
— После первого залпа я понял, что если дам поправку больше один, то смело могу рассчитывать на накрытие, но, откровенно говоря, мне хотелось взять цель в вилку, и поэтому я дал поправку больше полтора.
— Разумно, — сказал Румянцев.
— Разумно, — повторил Студеницын. — Если вы так же проведете и калибровые стрельбы, то после окончания кампании мы смело можем аттестовать вас на должность командира дивизиона.
— Разумно, — еще раз сказал Румянцев.
Скулы у Самогорнова, потеряв бледность, легонько зарделись, он словно бы окаменел, потом почти неуловимым движением склонил голову — дескать, все понял и благодарю — и, недолго помедлив, сел.
