Купаясь в сиреневой дымке, крейсер безмолвно резал волны и казался вытравленным на мутноватом стекле небосклона, как очень похожий на настоящий, но все-таки не настоящий. «Бывает же такое, — смиряясь (а что еще оставалось делать?), подумал Веригин. — То подделку примешь за подлинник, а тут подлинник кажется мистификацией».
Он был чертовски красив, их крейсер первой послевоенной постройки, внушителен и прост, когда все доведено до совершенства и последний штрих лег именно там, где ему следовало лечь… «Пройдут годы, и явятся новые корабли, и все в них снова будет доведено до совершенства, — думал Веригин, слоняясь по причалу и стараясь умиротворить себя. — Но то совершенство станет иным совершенством, какими совершенными, скажем, были фрегаты, бригантины и клипера. — Он споткнулся, зацепив ботинком за конец швартова, чертыхаясь, смахнул перчаткой пыль с носка, и мысли его неожиданно приняли другой оборот. — Должно быть, влетит мне от старпома, — и глуповато и счастливо заулыбался: — Ну и пусть влетит, — и беззвучно запел: — Ну и пусть влетит, ну и пусть влетит. А у меня есть Варька… А у меня есть Варька».
С поста службы наблюдения и связи его окликнул дежурный офицер:
— Лейтенант, ты чего танцуешь? С крейсера, что ли?
— С него самого, с него, родимого.
— Дуй на второй причал. Оттуда сейчас водолей к вам пойдет. Моли бога, что я тебя заметил.
— Молю, родной, век не забуду.
— Давай жми. Я подержу водолея, а то от вас пришел семафор, чтобы после семи без особого разрешения к вам никакую посудину не пускали.
— Чего это?
— Дома узнаешь.
Шкипер водолея встретил Веригина угрюмо: «Ходють тут всякие, а мне потом отдуваться», но, угостившись у Веригина папиросой и разглядев его счастливое лицо, потеплел:
— Становись в рубку да фуражку сыми, чтобы сыздали не заметили. Я тебя в аккурат на борт переправлю…
Вахту стоял Самогорнов, он сам спустил на водолей штормтрап, подал Веригину руку:
— Где тебя черти носят?
— А что?
— В десять начнем принимать боезапас.
Веригин присвистнул:
— Вот это номер!
— Я сказал комдиву, что ты уже на борту, так что смекай сам.
— А что с приборкой?
— Приборку велено свернуть к девяти часам.
Веригин надвинул фуражку на лоб, ожесточенно поскреб в затылке: все рушилось и летело в тартарары. Он спустился в каюту, переоделся в рабочее платье — опять его дом был здесь, а там, на улочке Трех Аистов, он только гостил, — низами прошел в кубрик своей башни. Матросы мыли подволоки и переборки — краску, — драили в медь, и в кубрике было парно и пахло содой и мылом, как в прачечной.
Из-за рундуков и коек появился Медовиков, сосредоточенный и важный, как будто то, что сейчас творилось в кубрике, было главное, а все остальное так себе. Впрочем, Веригин давно уже заметил, что Медовиков с одинаковым усердием стрелял, стоял вахту, ходил на берег, жучил матросов, а теперь вот распоряжался приборкой; видимо, подумалось Веригину, он и за невестой своей ухаживал так же ровно и усердно.
— Новость слышал, Василий Васильевич?
— Так точно.
— Тем не менее уговор остается в силе: при первой возможности твоя очередь идти на берег.
— И за это спасибо.
— В большем и сам не волен. И вот еще что: в кубрике и на палубе оставь людей самую малость. Остальных — в погреба. Начнем с зарядного.
— Как вам угодно, Андрей Степаныч, только я все уже осмотрел и проверил.
— Обиды оставь на потом. В нашем деле лишний глаз никогда не лишний.
А в динамиках звенел весьма плутовской голос, сетовал и насмехался, больше насмехался, чем сетовал:
— Идет времечко-то, Медовиков? — улыбаясь голосом, спросил Веригин: его времечко шло-шло и, наконец-то, пришло, и все стало простым и разумным, но это разумное и простое оказалось выше всех его представлений, и он мог теперь поклясться, что с этим родился и наперед знал, что все будет именно так, а не иначе.
— Идет, Андрей Степаныч, — и Медовиков тоже потаенно усмехнулся, подумав, что Веригин, по всему похоже, прогулял за одну ночь всю свою дурь и явился новым человеком, и пока теперь та старая дурь не вылезет снова наружу, с этим новым человеком служить станет проще. По укоренившейся привычке Медовиков разграничивал своих начальников по нехитрому, но железному принципу: «с этим проще, с тем похуже, а с тем-то и совсем плохо». Впрочем, принцип этот не был благоприобретенным, скорее всего, он незримо передавался от одного поколения старшин другому и стал своего рода неписаным законом, потому что помимо уставов существуют еще традиции, а традиции свои флот берег испокон веку, как будто кто единожды и навечно начертал: так было и так пребудет. — Времечко-то идет, Андрей Степаныч, — повторил Медовиков, — только кто за нас свадьбы-то играть будет?
— Что так?
— Никто нас с боезапасом держать тут не станет. Как пить дать, погонят куда-нибудь подальше.
— А и мудер же ты, Медовиков!
