Цепь распалась сама собой, матросы сгрудились и зашумели, окружив кряжистого мужика в драной телогрейке, и этот крепко сбитый мужик, к удивлению Веригина, оказался Румянцев. Веригин видел его только в форме, немного оплывшего уже, но подчеркнуто строгого, впрочем, больше-то всего строгость подчеркивала форма с солидными знаками различия. Тот был недосягаем, как небожитель, а на этого хотелось по-свойски прикрикнуть: «Ну, ты, раз-зява…»
— Товарищ командир, — Веригин хотел доложить, что первая башня, как, впрочем, и весь дивизион, грузит боезапас, хотя и дураку было видно, что они заняты боезапасом, а не астраханским заломом, но каперанг отмахнулся от него, как от надоедливой мухи.
— Будет вам церемонии-то разводить, Веригин. — Каперанг пружинисто присел и, выпрямясь, кивнул на левое плечо. — Кидай на левое. — Ему положили. Он кивнул вправо: — Кидай на правое.
— Хватит одного, товарищ командир.
— А ты, Веригин, не мельтеши. Не мельтеши, говорю. Мои деды и прадеды крючниками на Волге ходили.
Ему взгромоздили второй снаряд и с опаской посмотрели, как он побагровел и пошатнулся, но устоял и хрипло спросил:
— Куда нести?
— В первую! — дружно закричали со всех сторон.
Из сострадания к возрасту и почтения к званию и должности надо было бы указать на третью башню — идти ровнехонько, ни трапов, ни комингсов, — но матросы раззадорились, как дети, и играть в поддавки не собирались.
— В первую так в первую. — И каперанг пошел, сильно косолапя и тяжело дыша, но ровно, словно по одной половице. У трапа постоял, полез наверх, приставляя на балясинах одну ногу к другой, и, когда поднялся на полубак и опять передохнул, кто-то не выдержал:
— Во́ дает батя…
Каперанг вернулся, посмеиваясь, хотя было видно, что нелегко дался ему этот вояж — он то и дело вытирал со лба испарину.
— Ну, мамкино молоко, кто хочет со мной тягаться?! — И он, пожилой в общем-то человек, с солидным положением, неожиданно начал хвалиться: — Думаете, брюшко отпустил, так меня и в обоз? Мой покойный родитель по четыре куля соли или по шести пшеницы нашивал. А нам теперь тужить нечего: за нас механизмы работают. А ну, молодцы, навали еще парочку.
— Дает батя…
Каперанг услышал и спрятал довольную усмешку, потому что чины можно выслужить и должности получать, а «батю» надо заслужить, и он, кажется, заслужил.
Собравшийся на берег Першин, в свежей рубашке, при белых лайковых перчатках, подошел к Веригину, одетому по случаю погрузки в ветхий кителишко с плеча Медовикова — свои еще не пришли в ветхость, — и полюбопытствовал:
— По какому поводу сей балаган?
— Да не балаган, — не поняв иронии, сказал Веригин. — Батя решил стариной тряхнуть.
— Понятно. Зарабатываем авторитет.
— Послушай, у тебя есть что-нибудь святое?
— Не держим. Хлопотно, да и ни к чему.
— Тогда катись, а то катер отойдет.
— Погляжу я на вас, присахаренных купидонов, и сердце слезами обливается: такие вы все милые и хорошие, что хоть в еловую рамочку вставляй да в красный угол вешай.
— Ты что — не с той ноги встал? Или адмиралу ботинки не тем гуталином почистил?
— Не хами, э-э… Веригин.
— А может, это ты хамишь.
— Проехало…
К ним подошел Самогорнов, тоже принаряженный в китель и брюки бог весть какого срока.
— О чем витийствуем?
— Видишь ли, э-э… Веригину не нравится, что я иду на берег в белых перчатках, а по-моему — ничего.
Самогорнов засмеялся:
— Ничего-то ничего, только постовым милиционером отдает.
— Изволь. Я сниму.
Першин небрежно стянул перчатки, сложил их пополам и легким, почти неуловимым движением швырнул на баржу.
— Инцидент исчерпан, други мои. «Рожденный ползать, летать не может». Я вам завидую, боги войны, но меня на берегу ждет дама. Точность — вежливость королей, не правда ли, Веригин?
Веригин молча подставил плечо, на которое тотчас же услужливо матросы положили снаряд; покачался, в буквальном смысле пробуя прочность ног, и, поняв, что второй снаряд ему не выдюжить, а если и выдюжит, то уж во всяком случае по трапу на полубак не поднимется, он, опять став звеном, замкнул разорвавшуюся цепь.
Каперанг распорядился вывести на шкафут оркестр и, когда медные трубы, звеня и ликуя, грянули гвардейский марш:
что-то незримо изменилось в природе: солнце ли освободилось из тенет или задул легкий бриз, пройдясь опахалом по разгоряченным лицам, а может быть, то и другое вместе, но работа повеселела и даже стала какой-то нарядной, что ли. И Веригин, негодуя на Першина с его лайковыми перчатками, таскал снаряды наравне с другими, боясь сначала, что не выдержит, а потом втянулся и уже радовался, что все так хорошо получилось, и он такой же, как все, трудяга.
Ближе к обеду оркестр устал, и работы пошли вяло. Комдив Кожемякин собрал офицеров дивизиона и посулил:
— Та башня, которая погрузит снаряды к ужину, уволит на берег одну боевую смену.
— А если управятся все башни?
— Тогда, независимо от авральных работ, увольнение будет произведено по спискам субботнего дня.
— Ура! — сказал за всех Самогорнов.
