Арина вздохнула. Она тоже видела появившийся еще в марте на альма-матер плакат, мол, в связи с обстоятельствами встречи выпускников 31-го, 32-го, и так далее до 36-го годов, посвященные десятилетию окончания, будут проводиться в этом году 27 июля, в день именин основателя института Ираклия Галлета.
Зайти хотелось. Не то чтоб соскучилась по однокашникам — она никогда не была душой компании, близких друзей на курсе не завела. Но ей очень хотелось встретить тех, кто… «кто был со мной на одной войне» — Арина сформулировала для себя так. Военных врачей. Которые без слов поймут, что «выдохся эфир» — это страшнее, чем «кончилась еда», что два часа сна — это намного больше, чем полтора, что свет и горячая вода — это роскошь и счастье… Которым не надо объяснять, что «нет сражений на войне» — есть только работа, много тяжелой работы без мыслей, без радости, без конца.
Но теперь Арине было страшно туда идти. Не было сил снова погружаться в воспоминания.
К тому же наверняка все будут с радостью обсуждать свою нынешнюю жизнь. Перед самым вручением дипломов у них был большой спор, что важнее для женщины — семья или работа. Тогда Арина заявила, что сначала станет лучшей в гнойной хирургии, а потом — выберет среди поклонников самого достойного. А теперь вот придется отвечать за те слова. А что тут ответишь? С хирургией не сложилось… точнее… в общем, не сложилось. Точка. Нынешняя Аринина работа для сокурсников — нечто непонятное, но точно — предательство профессии. С семейной жизнью тоже… не очень. И тоже нет сил все это объяснять, как-то оправдываться или придумывать что-то. Терпеть насмешки или, что хуже, жалость.
Но Моня прав: глупости все это. Вместе с Ариной диплом получало человек восемьдесят, не считая фармацевтов и прочих стоматологов. Так что пристального внимания к своей персоне можно не опасаться. А посмотреть на однокашников любопытно.
Сначала всех собрали в огромной потоковой аудитории. Большую часть собравшихся Арина видела впервые.
На сцене за накрытым бархатной скатертью столом сидели профессора. И тут, как ни странно, Арина тоже знала лишь немногих. Новый молодой ректор сменил Сергея Александровича Варшавского, впрочем, вряд ли в результате интриг — Сергей Александрович был очень стар, еще когда Арина только поступала. Даже Аринина мама помнила Сергея Александровича уже пожилым, в толстых очках и со слуховой трубкой у уха.
Но, видать, молодой ректор (фамилию его Арина прослушала) привел за собой «своих людей» — каких-то очень похожих друг на друга, с совершенно не запоминающимися лицами.
Арина узнала только Наума Арнольдовича с кафедры анатомии и Василия Анатольевича с венерологии.
Говорили долго и бессмысленно. О роли медика в военное время (а то сидящие в зале не представляли себе эту самую роль!), о новых горизонтах науки, о ведущей линии партии… Потом трогательные первокурсники развели выпускников по аудиториям. Каждый выпуск — в свою.
Если в потоковой народу было так много, что кто-то сидел на ступеньках, кто-то стоял, прислонившись к стене, а кто-то занял подоконники, то в аудитории, где встречался Аринин курс, собралась лищь горстка — двадцать один человек.
Боренька Котидес, пламенный фотолюбитель, ради встречи напечатавший целую пачку фотографий с выдачи дипломов, раздал присутствующим по одной фотокарточке — и теперь грустно глядел на внушительную стопку, оставшуюся в руках.
— Ну, наверное, кто-то не доехал, многие в эвакуации остались… — нерешительно предположила Инночка, нежное создание и неисправимая оптимистка.
Как-то эта фраза всех успокоила. Начались приветствия, объятия, разговоры.
Болтали о любимых и нелюбимых преподавателях, о том, какие предметы было трудно сдавать, а какие — легко… Все как будто уговорились, что не было последних двенадцати лет.
— Ты стихи сочиняешь? — вопрос несколько озадачил Арину.
Перед ней стоял Филя, длинный и нескладный, с которым она приятельствовала на первых курсах.
— Нет… — растерянно ответила ему Арина.
— Ну ты стоишь, ни с кем не разговариваешь, и взгляд такой — как будто внутрь себя смотришь.
Он неловко замолчал. Арину всегда удивляло это несоответствие в Филе: прекрасный поэт, эрудит и умничка, безжалостный пародист и тонкий лирик на бумаге, в жизни он был неловок во всем. Почти двухметровый, при этом до крайности тощий и сутулый, с несоразмерно огромными ногами и руками, круглыми удивленными глазами и мясистым носом, он вечно все ронял, задевал и ломал. В разговоре стеснялся настолько, что замолкал на полуслове, от застенчивости потеряв мысль.
— Да… задумалась. Выйдем, поболтаем? — Арина помнила, что в шумной компании, даже такой небольшой, Филе нехорошо.
— Ты, небось, на второй линии служила? — спросил он, оказавшись в гулкой тишине коридора.
— Как угадал?
— На первую идут самоубийцы, на вторую — фанатики, на третью — хитрецы, на четвертую — все остальные.
— Ну… наверное. А ты?
