Присосется, скажем, к тройке — она становится двойкой. Тот Смертный это в порядке анекдота рассказал. Мол, приходила к нему бабка-шептунья боль в ноге заговаривать — так он ее соснул. И ведь вышло. А так — больше ни-ни. Куда те единички высосанные девать, он не знал, сам пытался мутить — ничего не вышло. В общем, прекрасная загадка, требующая приложения гениального хайковского ума.
И ведь решил он эту загадку. Как — неизвестно. Но в другой книге на полях похвастался, мол, догадка есть, осталось проверить. А что материал для экспериментов у него вскоре появился — это уже было понятно.
— Получается, по Левантии гуляет Смертный, способный высасывать Особых. До донышка… — задумался Моня. — Только вот всех Смертных призвали еще в сорок первом и так до сих пор и не демобилизовали. Нестыковочка.
Арина попыталась вспомнить. Где-то она слышала про Смертного в Левантии, но где и когда?
На ум ничего не приходило.
— А тот Смертный, с которого все началось?
— Я проверил, он в сорок втором помер. Шел по рельсам, не заметил поезд… Судьба! Моня многозначительно поджал губы.
Арина вышла на крыльцо. Мысль о Смертном не давала ей покоя. Она точно слышала о таком… Но где?
— Вы бы поменьше курили, милочка! — вернувшаяся с обеда Цецилия Цезаревна демонстративно сморщила нос. — Вам сейчас неполезно. Потом ребеночек будет синенький, из роддома сразу на кладбище.
Кладбище… Ну конечно, кладбище!
Арина с таким восторгом и благодарностью посмотрела на Цецилию, что та аж отпрянула.
— Спасибо вам огромное! Это гениальная мысль! — Арина кинула едва начатую папиросу в ведро и умчалась к Моне.
Моня, услышав про восстание мертвецов на кладбище, тоже заметно повеселел. Но после разговора с Вазиком как-то сник.
— Как тот, который с поездом? Не жив? — осторожно спросила Арина.
— Живее всех живых. Пережил оккупацию, но сошел с ума. Сидит на Кувшинке, шьет рукавицы для нужд населения, — досадливо отрапортовал Моня.
— Так может, днем шьет, а по ночам Особых сосет? — уточнил Давыд.
— Это вряд ли, но проверить надо…
Бывшая станица Кувшиновка давно уже стала окраиной Левантии. Сумасшедший дом там стоял еще до Революции — знаменитый психиатр Корнелий Сергеевич Хивай доказал положительное влияние размеренной сельской жизни на течение психиатрических заболеваний на практике, построив лечебницу на собственные деньги.
Постепенно это место стали называть просто «Кувшинкой». Арина подумала, как странно — за последние два года она ни разу не слышала «ты что, с Кувшинки сбежал?» Теперь говорили: «Ты что, контуженный?»
Больница выглядела идиллически: голубой двухэтажный дом тонул в старом саду, посаженном еще пациентами Хивая. Новые пациенты дисциплинированно гуляли по дорожкам, взявшись за руки, вели тихие беседы, курили на лавочках.
Но оказалось, ехали напрасно.
— Ты — Цыбин, ты — Шорин, ты — Ли, а ты — Палей, — сказал им Смертный вместо «здрасте».— Откуда знаете? — удивился Шорин.
— Я на нашем кладбище каждого знаю, а вы на своих предков похожи, — отрезал тот.
Но по делу ничего рассказать не мог. Свой кладбищенский отряд он поднимал самоуверенным шестнадцатилетним юнцом. Когда понял, что воевать смогут только самые свежие покойники — пара десятков, не больше, — поседел. А после того, как их отряд смели и даже не заметили, — спрятался в каком-то подвале. Так и не выходил оттуда, пока в сорок пятом не нашли. Пил воду из прохудившейся трубы, питался крысами.
Седой, сгорбленный, он смотрел куда-то в угол — и разговаривал с покойниками, называя их знакомыми именами.
— Смертный, но не тот, — вздохнул Моня, — будем думать дальше.
— Ну все, Яков Захарович все подписал, так что еще неделя — и вы меня до марта не увидите, — Арина с удовольствием вытянула ноги в проход катафалка.
— Мы? — удивился Моня. — Ну ладно, если ты нам с товарищем Ли откажешь от дома, мы не гордые, мы потерпим, но вот Давыду будет сложно…
— На работе не увидите, — уточнила Арина. — Поди, скучать будете…
— Нет уж, это ты все самое интересное пропустишь. Например, не увидишь, как в ночь на третье января я с блеском возьму «Маскарад»! — Моня горделиво задрал голову, любуясь собой. — Там такой план — не сработать не может.
— А почему на третье? — поинтересовался Шорин.
— Так прямо на горячем отловим. Смотри. С тридцать первого на первое страна пьет. С первого на второе — вроде, сторожу совсем обидно: все догуливают, один он работает, как дурак. Будет злой. А на третье — мягонький, смирившийся, бери родного… Ну, наверное, они так рассудили, я не знаю, не присутствовал. Но источник мой драгоценный говорит — в ночь на третье.
— А меня с собой возьмете? — умоляюще посмотрел на Моню Ангел.
— Всех возьму, кто возьмется. Людей у нас мало, так что каждые руки на счету. И тебя позову, и этого… папашу, — Моня кивнул на Шорина.
Шорин вопросительно глянул на Арину, та кивнула, мол, самое время.
— Кстати, о папашах. Скажи мне, друг, как у тебя дела с Господом нашим? Конфликтов нет?
— Ну ты и вопросы задаешь… Я коммунист, до того был комсомольцем и пионером.
