Я хотел сделать перерыв от изматывающих каждодневных физических упражнений — пожалуйста, получите-распишитесь. Мечтал избавиться от приставаний миледи Кьяльми — никаких проблем, обращайтесь, работаем без выходных и перерывов на обед. Надеялся оказаться в столице Альянса — сию минуту, сударь, вот вам почетный эскорт из дюжины бравых вояк в серебристо-черных плащах.
Я размышляю об этом, сидя со скованными наручниками руками на деревянном ящике — настолько ветхом, что ящик этот, должно быть, застал основание Гусиной Гавани, приозерного городка, мимо которого лежит мой путь на эшафот. Само собой, настроение у меня паршивее некуда. Однако винить я могу исключительно себя: вот кто меня заставил столь скоропостижно подписывать признание? Не исключено, конечно, что даже без письменных показаний меня все равно арестовали бы и, посадив в фургон, отправили в путешествие на восток. Конфуций пытался что-то сделать, договориться с инквизитором Ливе Манроузом — но тот был неприступен, как скала, и неподкупен, как представитель госавтоинспекции во время антикоррупционной проверки. Мне даже не дали ни с кем попрощаться или перемолвиться словечком-другим — лишь когда люди в серебристо-черных плащах подталкивали меня к фургону у ворот крепости, я обернулся и увидел на парапете одной из башен крепости силуэты Лиары и Элейн. На мгновение мне даже показалось, что они обе плакали — но, подозреваю, то была лишь игра светящих в ночи фонарей. Ну, либо же это были слезы радости, почему нет. Кто ее поймет, эту переменчивую женскую натуру.
Путешествие до Гусиной Гавани обошлось без приключений. Практически все время я проводил внутри фургона, под пристальным взором конвоиров, закованный по рукам и ногам — похоже, инквизитор не на шутку беспокоился, что я где-то в рукаве припрятал короля и жду не дождусь того момента, когда смогу с его помощью вскрыть замки, а затем воткнуть заостренную фигуру кому-нибудь в глаз.
Я ведь произвожу впечатление человека, способного вонзить короля кому-то в глазницу, разве нет?
В пути я развлекал себя как мог — если решение сложных примеров в уме кто-нибудь согласится назвать развлечением. Однако, как бы я ни старался, рано или поздно мысли все равно неизбежно возвращались к тому, что меня ждет. Допросы, что вряд ли обойдутся без применения насилия. Инквизиторский суд. Вердикт, не подлежащий обжалованию. И казнь — хочется верить, что быстрая и безболезненная.
Я с присвистом выдыхаю, представляя, как толпа горожан будет восторженно рукоплескать, когда моя отрубленная гильотиной голова покатится по ступенькам помоста. Или что там применяется в этой цивилизованнейшей стране в качестве высшей меры казни? Виселица? Двуручный топор? Дыба? Стараясь об этом не думать, я верчу головой. Далеко на западе налитое багрянцем солнце неспешно спускается к горизонтали, делящей небо и озерную гладь. Вокруг меня, по дощатой пристани, снуют люди — в основном, грузчики и матросы. В отдалении, среди теней портовых улиц, мелькают горожане — простые работяги, для которых сегодняшний день ничем не отличается от вчерашнего и позавчерашнего. Когда я чуть разворачиваю корпус, то вижу выстроившиеся у причалов корабли — в основном, небольшие рыболовецкие шхуны, среди которых, как акула среди карасей, выделяются маститые торговые галеоны. Кажется, мы ждем, когда нашу дружную компанию подберет один из таких кораблей; подберет и повезет по Тейну, одной из крупнейших рек западной части материка, на восток, прямиком в столицу.
Возможно, перед смертью мне хотя бы удастся полюбоваться столичными достопримечательностями — если верить Конфуцию, Тальданор представляет собой шедевр архитектурных изысков. А то при виде этих портовых домиков и улочек, пропитанных запахами соли и рыбы, мне самому хочется поскорее залезть в петлю. Еще и какие-то горожане в темных балахонах с капюшонами снуют, разбившись на пары, рядом с нашей пристанью...
Стоп, что?
