«Личность» изобретена христианской Европой для того, чтобы отличить человека от тучи комаров. В момент, когда человек независим от «тучи», он не комар. Он личность. Его принадлежность к роду человеческому есть нечто производное от его принадлежности к Богу. На ответственности перед Богом строилась независимость человека от мира, который, как змей-искуситель, искушает человека соблазнительными плодами.
«Исход на Восток» меняет представление о личности. Евразийская антропология строится на зависимости человека от мира. Человек — комар, общество — коллективная личность, т. е. туча. Иными словами, евразийская личность открывает в себе целый космос. Быть целым — значит уцелеть. УцелевШее целое Космоса вовлекает в космический круговорот автономную личность.
Зависимость от круговорота делает человека независимым от Бога.
Когда А. Карташев сказал: «Полюбите стихию Космоса, как любите ближнего своего», — его услышали евразийцы. Им это понравилось. Что понравилось? То, что нельзя вытравить никакой аскезой, — органические связи между людьми. Есть связи духовные и есть связи космические. На духовных связях далеко не уедешь. В них только часть правды. Другая ее часть — в органической стихии космосов. Евразийцы почувствовали эту правду. «В новом чувстве космоса, именно в религиозном его восприятии, лежит центральный секрет всех новых судеб религии в дальнейшей истории» (2, с. 76).
Христова церковь должна смириться с фактом существования гордого человека, а также уступить часть истины стихиям космоса. Без космоса христианство мертво. С космосом оно становится новым язычеством. Если христиане не преодолеют аскетизма по отношению к стихиям космоса, их чувства станут декорациями. Если преодолеют, то будут новыми язычниками, «родственно слитыми с импульсами стихии» (2, с. 76).
«Ведь не для того же существует на земле человечество после Христа, чтобы вновь и вновь грешить и вновь и вновь каяться. И не для того, чтобы родить новые и новые миллионы душ, проводимых через очищающее горнило Церкви для вечного блаженства. Если рождены и крещены уже миллионы, то…почему не дождаться миллиардов?» (2, с. 67).
«Кто нам осветит путь», — вопрошали евразийцы и отвечали: «православие». Думали, что православные, а вышло, что новое язычество. Язычество смутило Г. Флоровского, который распознал его, сник, а затем и совсем отошел от евразийского движения (7).
Оно же поманило и заманило в свои сети Л. Карсавина. Карсавина подвела теория симфонической личности. Ведь что такое симфоническая личность? Коллектив. В качестве симфонической личности хорошо выглядит партия единомышленников. Вот эта идея единого сдвигала евразийцев к левым, которые левее левых, и одновременно уводила православие в будни быта, в повседневность крестин, венчаний, панихиды и освящения. Там, где был Бог, уже сияла идея. Какая идея?
Не все ли равно? Хотя бы и коммунистическая. Теократии проиграла. Идеократия выиграла.
Православие должно светить светом невечерним. Это заметил еще С. Булгаков. Свет — невечерний, если он льется с небесных высот, из мира трансцендентной сущности.
Оттуда — свет, здесь — страх и трепет. Но как трепещет симфоническая личность, еще никто не видел. Видимо, симфонически. Коллектив не знает трепета. В нем нет света личного отношения. В нем всегда мрак и чувство стада.
В современной душе нет ни страха, ни трепета. А это симптом радикального разрыва между человеком и Богом. Церковь, конечно, по-прежнему светит, но светит она светом вечерним. Об этом знали многие. В том числе и А. Карташев. Знали об этом и евразийцы, но говорить о закатившемся солнце Христа было между ними, в отличие от религиозно-философского общества, не принято. Правила приличия не позволяли.
Но если есть закаты, то есть и восходы. Где же искать утро? На Востоке. Душа европейского человека устремляется на восток, «ища там новой встречи с белыми утренними лучами вечного дня» (2, с. 27).
Византия — это тоже Восток. Но не на этот Восток Европы устремилась душа евразийского человека. Она дома — в Азии. Пока евразийцы были в Европе, они усвоили идею об абсолютной ценности человека. Между тем по закону полноты в одном доме два абсолюта не уживаются. Кто-то неизбежно будет лишним. Лишним оказался христианский Бог. Его сменила евразийская симфоническая личность, которая приемлема и для Азии.
Пути на восток мешает церковь. Нужна ли церковь? Нет, не нужна. Ведь где нас двое или даже трое во Имя Его, там и он. Мы Его берем четвертым. Церкви между нами нет места. И та, м, где я один во Имя Его, там и Он.
В момент, когда я один на один с Богом, я полностью одинок и некому no-дать мне основания и нормы. Но ведь и Он тоже одинок в своей абсолютности. Абсолютность слишком хорошо отполирована, чтобы ее можно было вовлечь в историю. Для этого у нее должна быть какая-то шероховатость, выступы для оснований.
