Евразийские идеи плохо понимали. Вернее, по словам Н. С. Трубецкого, их совсем не понимали (5). Но вот война — первая мировая. И сдвиг в мышлении. И что-то понято. Почему понято? Потому что война. Что понято? Что все культуры равноценны, что нет ни варваров, ни цивилизованных народов. Идея равенства создает новый дискурс, особое видение. Внути этого видения нельзя отличить обозначаемое от обозначающего. Оно избавляет от фокусов центра. Если есть центр, то значит есть и провинция, и не все равны. Если же все равно, то почему именно война ведет к пониманию евразийских идей? Почему она становится «именной», имеющей имя в ряду равно безымянных? Кто именует? На место события — войны и бесконечного ряда равных событий можно поставить что угодно.
Например, «яблоко упало» или сон приснился, стакан разбился или дверь скрипнула.
Вот она скрипнула и что-то понято, и это понятое далее рассказывается уже без отсылки к скрипу. Впрочем, как и без отсылки к войне или яблоку.
Разное чревато хаосом несистемного. Оно ускользает в горизонте абсолютного самоопределения. Как же объединить множество самоопределившихся атомов в одно целое, да так, чтобы у этого целого не было центра? Евразийская идея возникает как идея децентрированного мира равных в своем различии. Зачем вообще нужно что-либо объединять? Да не для того, чтобы что-то было, не для позитива, а для того, чтобы не было негатива. Например, чтобы не было распада. Ведь распад — это освобождение энергии. Это взрыв, взрывающий живое. Объединять без центра объединения — исходная интуиция современного мышления.
Н. С. Трубецкой — современный мыслитель, т. е. он всегда после времени. Для него мишенью критики (объектом распада) является еще не слово, не речь и не бытие, а Европа, т. е. не логоцентризм, а евроцентризм. Трубецкой еще слишком наивен в своей серьезности, чтобы понимать вне понятия. Непонятийная мысль будет актуализирована позднее, на семинарах А. Кожева в Париже.
Центризм «есть начало нелогическое, а потому не может служить базой для какой-либо теории» (5, с. 9). Трубецкой последователен в своей непоследовательности, т. е. для него Европа не центр, европейское нужно децентрировать, а вот евразийская идея — это для него еще центр.
Логическое — это уловка с уклоном в сторону другого. Нелогическое отсылает к самому себе, а не к другому. Фактичность центра означает, что его означают и к нему отсылают. Логический центр есть нечто вторичное, производное по отношению к тому, маской чего он является. Логика маскирует свою нелогичность. Сплошная фактичность демаскирует мир или, что то же самое, децентрирует его.
Что вменяется в вину центрированному миру? Во-первых, он «антикультурен и антисоциален», во-вторых, «он препятствует общежитию в широком смысле слова, т. е. свободному общению всяких существ» (5, с. 9). И в первом, и во втором случаях избегают силы насилия. Но силы бессилия не существуют, Центрированный мир — это мир силы. И в этом смысле вопрос о природе центра, т. е. является ли она логической или внелогической, не имеет смысла. В любом случае она — сила.
Децентрированный мир уклоняется от силы объединения силой. Евразийцы обессиливают силу силы, уповая на силу слова и силу пространства.
Самоопределившиеся в распаде целого части может объединить идея, как нечто регулятивное, и территория, как нечто протяженное. Евразийцы еще хотят подчиняться разуму и пространству. Хотя возможность такого подчинения ведет к силе центра и должна быть децентри-рована. В мире сплошной фактичности нет места логике разума. В нем возможен ум вне слова и голоса, вне знака означающего и представляющего, т. е. ум как факт ума, а не универсалий. Универсальность — свойство центрированного мира. Любой универсализм покоится на силе сильного, а не на равенстве силы. В том числе и европейский универсализм, колонизирующий сознание космополитизмом и шовинизмом. И слава Богу, что пока еще есть шовинисты и космополиты, а не евразийцы. Это означает, что мир еще не полностью де-центрирован и в нем пребывают остатки былой универсальности (5).
Сила — не культурна, если под культурой понимать рассеяние силы, а не собирание ее в центре. Евразийцы согласны допустить в децентрированный мир центр, если он лишен силы и действует как псевдоуниверсалия. Евразийская идея одной своей стороной коренится в постмодернизме всеобщего уравнения, а другой — в новоязыческих поисках тотальности. Различия, безразличные к своим различиям, дополняются благодушным бессилием целого быть целым.
Евразийцы не хотят ассимиляции, растворения одной культуры в другой. Ведь результатом такого рассеяния является возведение особенного в ранг всеобщего, которое действует через магию слов. Есть какой-то гипноз в таких словах, как бытие, разум, человечество, общечеловеческие ценности.
