Где я? Мысль пробилась сквозь туман боли. Подвал. Должен быть подвал. Глубокий. Без окон.Вспышки памяти: чердак. Тень Тита. Его глаза, полные обещания нечеловеческой мести. Его шаги. Последнее, что я помнил ясно – его рука, железная, как клещи, впившаяся в мою шею. Потом – вспышка ярости, отчаяния. Я рванулся, когда он подошел вплотную. Пытался ударить ножом – жалкое, беспомощное движение. Он даже не уклонялся. Его свободная рука молнией выбила нож из моей хватки. Я услышал, как он звякнул, упав куда-то в хлам. Потом – удар. Не кулаком. Чем-то тяжелым и тупым – обрезком трубы? Рукоятью кинжала? – по голове. И все. Темнота. Абсолютная. До этой самой секунды.
Заигрался.Слово всплыло из глубин сознания, холодное и горькое, как подвальная грязь. Совсем заигрался, Грановский. Я пытался быть умнее всех. Играть на два фронта. Крутить Седова вокруг пальца. Манипулировать Забайкальским. Прятать деньги. Прикидываться лидером кружка, который сам же и сдал. Думал, что я – паук, плетущий идеальную паутину. А оказался… мухой. Самой жалкой, залетевшей не туда. Запутавшейся в нитях, которые казались ей шелком, а на деле были липкой ловушкой. И теперь я здесь. На дне. В сырой, вонючей яме. Прикованный. Избитый. Ожидающий… чего? Окончательной расплаты? Пыток? Смерти? Будь у меня возможность… Мысль оборвалась, вызвав новый приступ горькой, кровавой слюны. Будь возможность… я бы убежал. Далеко. Очень далеко. На край света. Бросил бы все: Седова, Забайкальского, этот проклятый город, его подполье, его охранку, его грязь и ложь. Я бы… просто жил. Но возможности не было. Не было выбора. Только этот камень под спиной. Эта тьма. Этот запах смерти. И холод медальона на груди, прилипший к мокрой от пота и крови коже, как напоминание о другой тьме, метафизической, в которую я, возможно, тоже заигрался.
Время в темноте теряло смысл. Оно текло густо, как смола, капля за каплей падая в бездну отчаяния. Я лежал, прислушиваясь к собственному хриплому дыханию, к стуку сердца, к далекому, едва слышному скрежету – то ли крысы грызли что-то, то ли оседало здание. Каждая капля влаги, сочившаяся с потолка и падавшая на камень рядом с головой, отдавалась гулким эхом в тишине, как удар колокола. Я пытался сосредоточиться на этих звуках, чтобы не сойти с ума. Но мысли возвращались. К Анне. Ее ледяной, всевидящий взгляд. "И что?" Она знала. Чувствовала ложь. К Николаю. Его обрубок плеча. Его хрип. К Чижову. Зеленое пятно на спине. К Оле. Ее пустым глазам. К Седову. Его ледяным щелочкам. "Цифры, Грановский." К Забайкальскому. Его жалкой ухмылке. К тому бродяге… Сидорке… и его медальону. Который сейчас лежал на моей груди, как проклятие. Куда он исчез? Кто он был? Вестник чего? Но здесь, в этой яме, все метафизические вопросы рассыпались в прах перед простой, животной потребностью – дышать. Не болеть. Выжить еще одну минуту.
И вдруг – свет.
Не постепенный. Резкий. Ослепительный. Как взрыв. Он ворвался в мою темноту с пронзительным скрипом тяжелой, ржавой двери, открывающейся где-то впереди. Я зажмурился, вскрикнув от боли – свет резал воспаленные глаза, даже сквозь сомкнутые веки. Он бил прямо в лицо, слепя, выжигая остатки зрения.
Топот тяжелых сапог. Несколько пар. Знакомый запах – железо, деготь, пот, табак. И над всем – тяжелое, хриплое дыхание, полное невысказанной ярости.
– Очнулся, гаденыш? – прорычал голос Тита. Он звучал глубже, грубее, чем на чердаке. В нем слышалось усилие, боль, но прежде всего – холодная, неутолимая злоба.
Я не успел ответить. Да и не смог бы. Сильный удар сапогом в бок, чуть ниже ребер, выгнал из легких остатки воздуха в хриплом, болезненном всхлипе. Я скрючился, насколько позволяли наручники, пытаясь защитить уязвимые места.
– Встать! – приказ прозвучал как удар хлыста.
Я попытался. Скрежетал зубами, упираясь локтями в скользкий камень, пытаясь приподняться. Ноги не слушались. Еще один удар – по бедру. Острая, жгучая боль. Я зарычал от бессилия и боли, снова рухнув на бок.
Тень наклонилась надо мной, перекрывая источник света. Я открыл глаза, залитые слезами от резкого света и боли. Видел размыто: огромные сапоги, забрызганные грязью, брюки из грубой ткани, тяжелый ремень с кинжалом. И лицо. Лицо Тита. Оно было страшным. Бледным, с землистым оттенком. Глубокая борозда шрама казалась черной пропастью. Глаза… глаза были узкими щелями, из которых сочилась первобытная ненависть и та самая, неутоленная боль. Его губы были сжаты в тонкую белую ниточку. От него пахло потом, кровью и перегаром дешевого самогона – видимо, пытался заглушить боль там, внизу.
– Работаешь на Охранку? – вопрос прозвучал тихо, почти шепотом, но от этого только страшнее. Он не кричал. Он знал, что крик здесь излишен.
Я покачал головой, выплевывая комок кровавой слюны. Голос не слушался, горло горело.
– Нет… – прохрипел я. – Не работаю…
Удар. Не сапогом. Кулаком. В лицо. В скулу. Звезды вспыхнули перед глазами. Боль разлилась горячей волной. Я почувствовал, как губа разбита, кровь потекла по подбородку теплой струйкой.