Игра на выживание начинается заново. Умер гениальным математиком и отчаянным игроком, проснулся - аристократом в РИ 1899 года. Казалось бы, выигрышный билет: статус, богатство, женщины, но не тут то было! Здесь магия готова разрушить тебя изнутри, а студенческие коридоры Академии Магии таят опасности - новый мир не дарит покоя, а требует борьбы. Интриги, студенческие политические кружки, холодный расчёт и горячее честолюбие - всё это паутина, где главный приз власть и положение. Сможет ли гений выжить в этом роскошном, но жестоком мире?
Дым сигарет застывал под потолком тягучим молоком, смешиваясь с запахом дешёвого виски и человеческого пота. Зелёная лампа над столом отбрасывала тени на карты — король червей, девятка треф, туз пик. Я, Денис Аркадьевич, прикусил нижнюю губу, чувствуя, как под манжетой рубашки выступает холодная испарина. «Математика не врет. Математика и теория вероятностей не могут врать», — повторял я про себя, перебирая в уме комбинации. Но колода уже трижды шла против теории.
— Давай, профессор, твой ход — голос слева прозвучал с издёвкой, как скрип ржавых ножниц. Мужчина в кожаном пиджаке с расплывшимися вытатуированными цифрами на костяшках пальцев постучал по столу золотым кольцом с рубином. Его звали Семёнычем, но только за глаза — здесь никто не рисковал называть его по имени и все обращались к нему просто Кабан.
Я потянулся за фишками. Рука дрожала — едва заметно, почти научно-объяснимая дрожь.
— Вскрываемся, — я выложил два валета.
Кожаный пиджак скрипнул особым мерзким звуком, когда Кабан дёрнулся и усмехнулся, показывая клык с золотой накладкой. Его карты легли на стол с театральной медлительностью: пара дам.
— Опять не туда теорию приложил, умник? — кто-то за столом фыркнул.
- Умник? - ответил тому кто-то. - Да он дебил последний, ха-ха!
Я вжался в спинку стула. Теперь я должен им ровно два миллиона триста тысяч.
Я вышел на улицу, когда первые капли апрельского дождя начали стучать по жестяной вывеске «24/7 ломбард». В кармане звякнул телефон — СМС от Марины: «Дима заболел. Нужны деньги на антибиотики». Я зажмурился, прислонившись лбом к мокрому кирпичу. Два года назад я мог бы продать квартиру. Четыре года назад — взять кредит. Сейчас даже старые часы отца, те самые с механизмом Павла Буре, уже лежали под стеклом у ломбардщика.
Дождь бил по асфальту, превращая лужи в мириады круговых диаграмм. Я шёл, не замечая пути, пока не упёрся в решётку Екатерининского канала. Вода внизу была чёрной, как интеграл от нуля до бесконечности.
Телефон завибрировал. Незнакомый номер.
— Аркадьич? — голос напоминал скрежет гравия по металлу. — Завтра в полдень. Если не будет бабла — узнаешь, как пахнет речка зимой.
Гудки. Я швырнул телефон в карман, сжав виски пальцами.
Я брёл по мрачной и печальной улочке, полной извилистых троп. Фонари приветливо мигали, а некоторые даже устраивали что-то сродни рейву, когда я приближался — технологии. Сейчас у меня было лишь одно желание. Огонёк круглосуточного ларька маячил, как пустынный мираж, в конце улицы. Пиво закончилось, как сказал Фархад — грузный армянин или вроде того, который уже легко продавал мне всё после одиннадцати. Пришлось взять виски. Впрочем, как сказал бы Ерофеев — чисто математически это выгоднее.
Лифт в моей пятиэтажке скрипел, как повешенный на скрипучей верёвке, поэтому я решил пойти пешком. На лестничной клетке пахло кошачьей мочой и отчаянием. Я начал подниматься, считая ступени:
На третьем пролёте меня остановил звук — металлический, отрывистый.