Внизу темным пятном лежал парк. От него поднимался запах травы и свежести – Сашка чуяла его раздувающимися ноздрями. Притормозила, желая подольше оставаться в этом потоке: вонь разогретого асфальта и застоявшихся выхлопных газов душила ее, привыкшую к чистому воздуху Торпы.
Август. Море звезд. Тусклый, припорошенный пылью город внизу. Одна из многочисленных теней Вечного города, который умирает и возрождается каждую секунду. Сашкина тень кружила и кружила, а сама она сидела на балконе, будто загипнотизированная светом далеких огней.
Она – Слово; она глагол в повелительном наклонении… еще нет… еще человек… но почему она тогда летает?!
Улыбка маленького Валечки.
Он тоже слово. Мама говорит ласково: «Солнышко»…
А кто-то говорит: «Дурак, сволочь, бестолочь!»
И будет так.
А кто-то говорит: «Вставай! Уже полвосьмого!»
А кто-то говорит: «Уйди».
Бывают слова – полова, мусор, и они превращаются в ничто, едва прозвучав. Другие отбрасывают тени, уродливые и жалкие, а иногда прекрасные и могучие, способные спасти погибающего. Но только некоторые из этих слов становятся людьми и тоже говорят слова. И у каждого в мире есть шанс встретить того, кого он сам когда-то произнес вслух…
Начинался рассвет.
Сашка сидела на перилах балкона, как попугай на жердочке, и смотрела прямо перед собой неподвижными глазами.
– Когда ты думаешь быть в Торпе?
– У меня завтра вечером поезд.
Ответ вырвался с подозрительной легкостью. Кажется, Сашкина тень все еще парила над городом и парком, в то время как сама она сидела на кухне, намазывая маслом ломоть белого хлеба.
– Как… завтра вечером?!
У мамы было именно такое лицо, какое Сашка боялась увидеть вчера.
– И ты заранее взяла билеты… на завтра?!
Сашка втирала масло в гладкий пшеничный срез, выравнивала и снова втирала.
– У меня дополнительные занятия, летом тоже. Даже на каникулах.
– Ты врешь, – резко сказала мама.
Сашка подняла удивленные глаза:
– Не вру. Понимаю, это звучит странно. Но это правда.
«Или часть правды», – добавила она про себя.
Мама задумалась, будто что-то про себя просчитывая.
– Когда поешь, сходи, пожалуйста, за молоком.
– Ага. – Сашка, едва скрывая облегчение, вернула на блюдце измученный бутерброд. – Сейчас.
Когда она вернулась, брат уже не спал – лежал на спине, внимательно рассматривая карусельных лошадок, плывущих по воздуху над кроваткой. Мама уже убрала на кухне и теперь водила утюгом по гладильной доске. Над голубой детской рубашечкой поднимался пар.
– Я поеду с тобой.
– Что?! – Сашка чуть не выронила сумку с покупками.
– Я поеду с тобой. Валя пару дней посидит с малым.
– Сейчас… время отпусков, в институте никого нет.
– А с кем ты собираешься дополнительно заниматься?
– С преподавателем… Ма, погоди, ты будешь проверять, где я живу, с кем общаюсь, как себя веду?!
– Я хочу своими глазами увидеть, кто тебя учит и что там происходит.
– Обыкновенный… учебный процесс.
Мама покачала головой:
– Нет. Ты что-то скрываешь.
Утюг свирепо, как танк, давил рубашку на гладильной доске. Мама водила и водила по одному и тому же, давно выглаженному месту:
– Сперва я не хотела унижать тебя опекой: начало самостоятельной жизни, друзья, подруги, мальчики… Потом мне стало, признаться, не до того. Потом… Сашка, тебя запугали так, что ты боишься признаться?
– В чем я должна признаваться?
– Секта? Молитесь вы там кому-то или нет?
– Да ничего подобного!
– Я еду в Торпу, – железным голосом сказала мама. – Я еду, и… если понадобится, я всех поставлю на уши. Милицию, прокуратуру. Я разберусь, и они не отвертятся, если что не так!
Полтора года назад в ответ на такие слова Сашка зарыдала бы и бросилась маме на шею. И просила бы, умоляла приехать в Торпу, выручить, спасти. И поверила бы, искренне поверила, что ее разъяренная мама имеет власть даже над Фаритом Коженниковым.
– Поздновато.
– Что?!
– Мама, я не хочу ничего менять. И я не допущу, чтобы ты вмешивалась.
– Как?!
Мама выпустила утюг. Он остался стоять на гладильной доске, из-под железной подошвы с шипением валил пар, придавая утюгу сходство с паровозом.
– Значит, там действительно секта?
– Нет. Я не хочу ничего менять.
– Ты обещала вернуться!
– Я не обещала.
– Что они с тобой сделали?
– Ничего.
– Я напишу заявление в милицию. Сегодня же.
– О чем? Я совершеннолетняя.
– Тебя отравили? Загипнотизировали? Круговая порука?
– Ма, это длилось два года. Ты ничего не замечала?!
Мама отступила.
Только что она готова была наступать, сражаться, отстаивать. Теперь ее будто ударили палкой по голове.
– Да, два года, – жестко повторила Сашка. – Уже ничего нельзя вернуть.
Мама смотрела на нее, как сквозь мокрое стекло. Будто очертания Сашкиного лица колебались перед ней, оплывали и сглаживались.
Из-под подошвы утюга поднимался теперь черный дым. Сашка с усилием отклеила утюг от доски; на голубой детской рубашечке осталась жженая отметина.
