– Мне сказали… Ирина Анатольевна… что я глагол в сослагательном наклонении. Я –
– Да, – сказала Сашка. – Крутая у ваших методика. Наши преподаватели до последнего тянули, ничего не объясняли.
– Но я ничего не понял, – сказал Егор. –
Сашка отступила на шаг:
– Наверное, нет. Понимаешь…
И замолчала.
Явилась толпа первокурсников, потрясенных первым занятием. Молча встали вокруг, не решаясь подступиться к щиту поближе, не решаясь обойти страшненького калеку-второкурсника и Старшую Студентку, с виду обычную, но тем более пугающую.
– Я тоже глагол, – сказала Сашка. – Но я – в повелительном наклонении. Наверное, у нас все равно бы…
И снова замолчала. Не хотелось продолжать разговор в круге перепуганных детей. И не было смысла его продолжать: про «кольцо», на которое ее «подсадил» Фарит Коженников в педагогических целях, она никогда не рассказывала никому – кроме Кости.
– Эй, вам чего? Расписание переписать? Тогда давайте переписывайте, сейчас звонок на пару, знаете, что будет, если опоздаете?!
Зашуршали карандаши. Зашептались девочки. Сашка взяла Егора за рукав и отвела в сторону; они оказались в тени бронзового всадника, но Сашка не торопилась разжимать пальцы.
– Понимаешь, Егорка, собственный опыт, он… средство индивидуального пользования. Когда что-то понимаешь, знаешь наверняка, но не можешь объяснить другому человеку, у которого просто
– Не понимаю, – сказал Егор. – Я туго соображаю… после лета.
– Это пройдет… Все пройдет, по большому счету. А где эта девочка, Ира, у которой я занимала свитер?
– Провалила сессию.
– Как?!
– Провалила специальность. Три раза пересдавала. И не сдала. Где она сейчас, как ты думаешь?
– Там, где Захар, – глухо ответила Сашка.
– Кто это?
– Ты не помнишь… Егор, сам-то ты как? Как себя чувствуешь после… всего? И что у вас за препод по введению в практику, нормальный?
– Ты говоришь, будто ты моя мать, – сказал Егор.
Сашка грустно улыбнулась:
– Это плохо?
– Это странно… Но если мы слова, у нас все равно не могло быть никаких отношений.
– Кроме грамматических, – Сашка натянуто улыбнулась.
Егор опустил глаза:
– Прости меня. Когда я еще был человеком… я был не прав.
Все они передо мной виноваты, все признали свою вину, и я сижу теперь в их признаниях как в шоколаде, мрачно думала Сашка, валяясь на кровати у себя в комнате и пролистывая текстовый модуль. Она научилась
Отсюда черпают гении, думала Сашка почти без зависти. Сами не понимают как, интуитивно; руку протяни – и вот она, идея…
До первого в году занятия со Стерхом оставалось десять минут. Сашка захлопнула книжку, бросила в сумку. Проверила, на месте ли ручка и карандаш.
Со вздохом надела на шею розовый футляр с телефоном. Заперла дверь, вышла на улицу, прошла два шага к институту…
И остановилась, будто влипнув ногами в булыжник.
Мама шла по улице Сакко и Ванцетти. Оглядывалась, всматривалась в номера домов. Сашке целую минуту хотелось верить, что это ошибка, по брусчатке идет похожая на маму, но совершенно чужая женщина…
Два разнополюсных мира сошлись. Торпа, институт, Сашкино перерождение, слова и смыслы. Мама, дом, прежняя человеческая жизнь. Они, прежде никогда не соприкасавшиеся, наложились теперь друг на друга, и у Сашки ломило виски при мысли, чем эта встреча может закончиться.
Ее первым побуждением было бежать к маме через улицу, орать, ругаться, выкрикивать в лицо: «Уезжай! Уезжай отсюда!» Сашка сдержалась; вторым побуждением было спрятаться. Нырнуть, как страус, головой в песок. Когда она одолела и этот соблазн, оказалось, что делать-то нечего. Сашка не знала, как поступить, а время до начала занятия сокращалось и сокращалось, Стерх будет ждать ее через семь минут… нет, уже через шесть…
Мама остановилась перед институтом. Группка первокурсниц о чем-то шептались, сблизив головы, то и дело оглядываясь на окна второго этажа. Маме нужно было задать вопрос, а кроме того, ей очень хотелось услышать, о чем говорят студентки. Сашка ее понимала: иногда представление об институте можно составить, просто подслушав случайную беседу…
