Матч, считай, сорван. Ох, разгоряченные зрители нам всем сейчас пропишут. Народ в Доусоне резкий, больше всего может достаться как раз попу. А за него впишутся прихожане и начнется… Хоккей заканчивается, начинается русский национальный «спорт» — стенка на стенку. Я прошептал Кузьме на ухо:
— Отвлеки его хоть чем!
Тот поняв, что от него требуется, подошел к священнику.
— Отче Михаил! — пробасил он, стараясь казаться дружелюбным. — Не горячитесь! Мы тут… отмечаем праздники! Вон — он показал на трибуны, где уже начали рядом, на столах выставлять бутылки с виски и самодельные закуски. — Все накрыто! Пунш, мясо, рыба. Все для вас! Есть и скоромное!
Священник остановился. Посмотрел на стол, на еду, на бочки. В глазах его что-то дрогнуло. Да он просто голоден!
— Братии надо бы сменить одежку, пойдемте, я пока вас угощу.
Священник колебался. Староверы, услышав про угощение, тоже притормозили.
— Ладно… — сказал священник. — Посмотрим, что вам бог послал.
— Пунш, отче? — Джозайя поднес священнику бокал — Горячий, согревающий!
— Нет! — священник отмахнулся. — Грех! Пост идет!
— Тогда… виски? — Кузьма подмигнул мне. — Самое лучшее!
Священник посмотрел на бутылку в руках бригадира, тяжело вздохнул.
— Просто согреться! — нажал Кузьма — Это не грех!
Священник взял стакан, понюхал. Выпил. Крякнул. Его глаза подобрели. Я сделал знак старообрядческой команде, чтобы они не торопились снимать коньки.
— Хорошо… — пробормотал Михаил. — Крепко только.
Кузьма тут же поднес импровизированный бутерброд закусить — хлеб, слабосоленый лосось…
Налил еще. И себе тоже. Чокнулись, выпили залпом.
Староверы, видя, что их пастырь занят, начали по одному возвращаться на лед.
Через полчаса священник уже сидел у стола, опьяневший, с расстегнутым воротом шубы, что-то невнятно бормоча про грехи и искушения. Он уже не в состоянии был никого увести — его самого явно придется тащить волоком.
Я подошел к нему.
— Как вы, батюшка? Все ли ладно?
— Хорошо… — промямлил он, пытаясь поднять голову. — Виски… хорошее… А игра…
Он махнул рукой.
— Играйте… Только тихо. Грех конечно. Но оно все грех. Еще со времен изгнания Адама и Евы из рая.
Я улыбнулся. Еще одна победа. Временная, но победа.
Свистнул в свисток.
— Продолжаем!
Староверы и Старатели с новыми силами бросились в бой. Под радостные крики зрителей хоккей продолжился. Отдохнувшие команды буквально обрели второе дыхание. Игра стала резче, появились даже попытки выйти на какие-то комбинации. Первую же попытку снова подраться я мигом пресек. Пара ударов по головам — игра мигом продолжается.
Бить хоккеистов палкой — я не боялся. Все играли в теплых шапках, зимних парках, считай и защитной амуниции не нужно. Впрочем, для вратарей мы успели сделать маски и ракушки. Они стояла на воротах в толстых тулупах — ни одна шайба не пробьет. Беда была одна. В масках были столько узкие прорези, что мало что было видно.
Команды шли ноздря в ноздрю. Стоило забить Староверам, как тут же Олаф вколотил шайбу между ног вратарю. Три три.
Увы, под конец матча Старатели вышли вперед — приноровились бросать в створ ворот издалека, не вступая в силовое противоборство. Когда время игры закончилось, счет был семь три.
Я свистнул закончить матч, упал спиной в сугроб. Потом сел, вытер лицо снегом. Отбитые колени болели, легкие горели словно угольная топка «Северной Девы». Я смотрел на празднующих людей, на братающихся староверов и старателей и понимал — этот город не просто место, где добывают золото. Это место, где люди пытаются построить новую жизнь. На краю света. Со всеми ее радостями, горестями, грехами и… надеждами.
Сразу после новогодних праздников случился новый приступ золотой лихорадки в городе.
Ночью в окно кинули снежок. Я проснулся, сунул ноги в тапки. Печка весела трещала огнем, вставать совершенно не хотелось. Но придется.
За окном — чернильная темень юконской ночи. Я поджег спичку, поднес к стеклу. На термометре застыла отметка… минус сорок четыре градуса ниже нуля. В такую погоду даже волки не выходят из логова или где они там живут.
Снежок повторился. Эх! Не сделал я уличное освещение еще в Доусоне. Теперь иди, спускайся вниз. Я быстро накинул на себя одежду, сунул ноги в муклуки, схватил Кольт. Осторожно подошел к окну, приоткрыл.
— Кто там?
— Итон! Это я, Джек!
Лондон? Что ему нужно в такой час, да еще и на сорокаградусном морозе? Я надел парку, шапку, спустился вниз. Джек стоял, прислонившись к стене, с ног до головы покрытый снегом, его лицо было синюшным от холода, а руки дрожали. От него разило виски.
— Джек? Что случилось? Чего не заходишь в салун? Он еще открыт. Застудишься
Бедой города стали замерзшие по ночам пьяницы. Я даже уже думал создать специальные отряды, которые будут обходить улицы.
— Тише, Итон… Говори тихо, ради всего святого.
Его глаза лихорадочно блестели, не только от холода и алкоголя, но и от какого-то непонятного возбуждения.
— Что за чертовщина, Джек?
— Золото… — выдохнул он, его голос был хриплым шепотом. — Там в салуне аляскинской компании пришлый индеец нажрался. Сболтнул про новое месторождение.
— Где⁇
