Вокруг нас начали собираться пассажиры поезда. Включая Золотухин.
— Напугал ежа голой задницей — парировал я. Народ начал смеяться и Афанасий первый. Это немного разрядило ситуацию. Смотритель, плюнул в лужу, поднял кнут и отвалил. Я же подошел к крестьянину, помог ему подняться.
— Чей будешь?
— Тверские мы. Извозом тут занимаемся.
— Что это он на тебя так вызверился? — я кивнул в сторону ушедшего смотрителя
— Известно на что. На станции уголь воруют. На нас думает. Уже не первый раз бьет. Скоро насмерть забьет. А домой уехать — семеро по лавкам от голода пухнут…
Я вытащил из кармана портмоне, достал сто рублей. Народ вокруг ахнул.
— Вот. Этого хватит, чтобы купить хлеба на весь год.
Парень открыл рот, не веря своему счастью. Слезы навернулись на его глаза. Золотухин, до этого молчавший, вдруг подал голос.
— Вы что, господин Уайт, совсем с ума сошли? Деньги этому ворюге! Да он их пропьет!
— Замолчите, — сказал я, резко поворачиваясь к нему. — С ума сошли те, кто разрешает подобную безнаказанность!
В вагоне Афанасий продолжил ныть:
— Зачем вы это сделали, батюшка? — произнес он. — Нельзя же так. Они же обнаглеют.
Поезд дал гудок, тронулся.
— Нельзя относится к людям, как к скоту!
Золотухин начал спорить, приводить аргументы. Даже дошел до истории бунта Стеньки Разина и Емельки Пугачева. Я же смотрел в окно, и мне казалось, что я вижу Россию. С ее полями, деревнями, церквями. С ее страданием и надеждой.
Поезд набирал ход. За окном проносились все те же пейзажи, но теперь они казались мне иными. Не просто красивые, но наполненные глубоким, трагическим смыслом. Я думал о Радищеве, о его «Путешествии из Петербурга в Москву». Он ехал и описывал то, что видел: нищету крестьян, произвол помещиков, рабство, которое разъедало страну изнутри. Я ехал сто лет спустя, и, казалось, мало что изменилось. Те же поля, те же покосившиеся избы, тот же произвол, то же смирение.
Только я не Радищев. Я не просто наблюдатель. Я человек действия. И я приехал сюда не только смотреть, но и менять историю.
Воздух Москвы, в отличие от влажного и пронизывающего Петербурга, был сухим, теплым. Над головой, сквозь стеклянный потолок вокзала, пробивался бледный мартовский солнечный свет, окрашивая клубы паровозного пара в молочно-белые тона.
Едва проводники откинули лесенки вагонов и взяли под козырек, я первым спустился на перрон. Всю жизнь прожил в Москве, стоило поезду въехать в пригороды, в душе все заиграло, запело. Захотелось поскорее пройтись по улицам, вдохнуть атмосферу старой столицы. Но как говорится, расскажи Богу о своих планах…
Стоило мне оказаться на перроне, как навстречу шагнул импозантный модный мужчина лет пятидесяти. Его дорогое распахнутое пальто из черного драпа, под которым виднелся безупречный костюм-тройка, идеально сидел на крепкой, но не тучной фигуре. Лицо мужчины украшала аккуратная седая бородка — не та «лопата», которую я привык видеть в Питере, и без усов вразлет «а-ля Буденный» — очень небольшая, «фигурная». Глаза, живые и проницательные, с легкой усмешкой скользили по мне, словно уже оценивая и взвешивая. Позади мужчины, словно тени, стояли два чернявых парня, одетых дорого, в одинаковых котелках.
— Мы не представлены — произнес на почти чистом английском произнес «модник» — Но я позволил себе встретить вас, мистер Уайт. Разрешите представиться. Лазарь Соломонович Поляков, московский банкир.
Голос Полякова низким и бархатным, с легким, почти неуловимым акцентом, который, как мне показалось, намекал на южные корни.
— Мне сообщили, вы свободно говорите по-русски, — добавил он, приподнимая цилиндр.
— Интересно, а кто сообщил? — не скрывая удивления, спросил я, переходя на русский, хотя мне и было не по себе от того, что меня так быстро раскрыли.
— Об этом чуть позже. Прошу вас в мой экипаж.
Едва Поляков закончил фразу, как оба парня подскочили, забрали чемодан и попытались забрать саквояж. Не отдал. Там лежал мой верный Кольт Миротворец. Которым я «умиротворил» уже стольких… Вокзальные носильщики, опешив от такой наглости, попытались что-то сказать, но, увидев холодные взгляды парней, покорно отступили, лишь что-то бурча себе под нос.
Поляков… Что-то знакомое мелькнуло в моей памяти. Не он ли возглавлял целую династию промышленников и банкиров, чье имя было известно далеко за пределами России? Евреи, крестившиеся в православие, создали огромную империю, включавшую банки, железные дороги, промышленные предприятия. Это были люди нового времени, прагматичные, хваткие, их влияние было огромным, особенно здесь, в старой столице.
А Москва то бьет с носка! Эта мысль, словно молния, пронзила меня. Не успел выйти из поезда — уже взяли в оборот. Старая столица своим ритмом жизни выигрывала сто очков у высокомерного Питера с его парадными и поребриками. Там все было чопорно, размеренно, словно на параде. Здесь же — все иначе, резко, стремительно. Моя столь тщательно спланированная поездка «инкогнито» превратилась в пустышку.
