– Что вы можете сказать о докторе Бессонове? – возможно беспечнее поинтересовался Ардов.
– Любопытный тип! – легко отозвался Чептокральский, ковыряясь в зубах. – Я его интервьюировал. У него милая дочка. Такая, знаете ли, чуть-чуть эмансипантка. Медицинское образование, идеи новой формации…
– Эмансипантка в шляпном салоне?
– А что тут такого? – Чептокральский добродушно рассмеялся. – Она интересная барышня, так что все эти шляпки, брошки…
Неожиданно репортер умолк, остановив взгляд на камее, лежащей на столе.
– О господи! Да ведь это же было на ней! Возможно ли поверить?!
Мужчина схватил камею и поднял на сыскного агента потрясенный взгляд.
– Неужели это наша эмансипантка?
– Знаете что, Чептокральский, – проговорил Ардов после паузы, – укажите-ка в вечернем выпуске вашей газеты, что полиция располагает сигналетическим портретом преступника, составленным со слов свидетелей по методу французского криминалиста Альфонса Бертильона. Ознакомиться с изображением можно во втором участке Спасской части.
Чептокральский выхватил блокнот и принялся записывать поручение.
– Феноменально! – пробормотал он. – Передовые методы, господин Ардов? Похвально, похвально… Позволительно ли взглянуть на изображение преступника?
Ардов выразительно посмотрел на собеседника.
– А, понимаю, – заговорщицки улыбнулся репортер. – «Ловить на приманку»? Отличная идея. Заманить преступника прямо в участок! А вы не такой простак, Ардов, как можно было подумать с первого раза.
Илья Алексеевич подвинул к Чептокральскому лежащую на столе ассигнацию.
– Благодарю за помощь. Надеюсь, этого достаточно?
В участке тем временем бурлила привычная жизнь. Околоточный надзиратель Свинцов разбирал вечерний улов: в кутузке тюмарили отловленные им лермаки[14] с гужбанами[15], а у специального бертильонажного станка стоял с разведенными руками невысокого роста рябой мужичишка, хозяин мелочной лавки Емельянов. Голова его была прижата затылком к столбу с делениями, а взгляд опрокинут куда-то в сторону, словно из верхнего угла приемного отделения на него был наставлен грозящий перст высшего судии.
Африканов приставил к уху задержанного страшного вида ржавый кронциркуль, рассмотрел показатель на шкале и объявил Облаухову, который стоял тут же за конторкой и заполнял карточку:
– Длина левого уха – 0,098.
Африканов слегка отстранился, как обычно делают художники, оглядывая холст на мольберте.
– Форма овальная… – заключил он. – Оттопыренность средняя. Мочка – треугольная.
Облаухов, шевеля губами, заносил данные в соответствующий раздел уже частично заполненного документа. Африканов бесцеремонно раздвинул мужику веки.
– Окраска левого глаза желтовато-зеленая.
– Какая оттопыренноcть? – подал голос Облаухов: он явно не поспевал.
Все это время Свинцов стоял напротив задержанного и молча смотрел ему в лицо тяжелым, осуждающим взглядом. Мужичишка заметно нервничал.
– Не виновен, ваше благородие, – прошептал он, отворачивая лицо, словно борода полицейского обжигала его огнем.
– А если я тебе сейчас этот гвоздь в ж…
Околоточный надзиратель не успел закончить мысль, потому что в участок вошел пристав.
– Свинцов, что там у тебя? – без всякого интереса спросил Троекрутов, намереваясь без задержки продвинуться к себе в кабинет.
– Вот, ваше высокоблагородие, – браво отозвался околоточный и показал кованый гвоздь. – Хозяин лавки Емельянов. Продал прислуге коллежского советника Ухватова хлеб с запеченным в нем гвоздем.
Присутствие в деле чиновника шестого класса обеспокоило пристава. Коллежский – это, конечно, не тайный советник, но и не какой-то там синодский регистратор.
– Тот едва зуб об него не сломал, – довершил доклад Иван Данилыч.
Троекрутов подошел к бертильонажному станку.
– Каким еще гвоздем? – спросил он как-то растерянно, по-детски.
Свинцов передал трехгранный кованый гвоздь Троекрутову, тот повертел его в руках и вдруг гаркнул так, что звякнули стекла и заржала кобыла за окном.
– Совсем обалдел, Емельянов?
Мужичишка, как подкошенный, рухнул на колени, едва не потеряв сознание от ужаса, и принялся истово креститься.
– Невиновен! – зашептал задержанный. – Вот-те крест, невиновен!
Свинцов с Африкановым бросились оттаскивать Емельянова от пристава. Очередь просителей вздрогнула, словно каждого в ней шибануло током. Какая-то баба от неожиданности уронила корзину с яйцами, которую невесть зачем приволокла в участок. Из соседнего помещения на крик прибежал фон Штайндлер и, оценив картину, тоже бросился усмирять преступника, навалившись ему на ноги.
– Ты зачем гвозди в хлеб суешь? – продолжил орать Троекрутов.
– Невиновен! – еще сильней запричитал бедолага. – Прости, прости, ваше высокородие! Христом Богом молю.
Емельянов изловчился и ухватил пристава за сапог, но Свинцов с Африкановым ткнули его по разу в бока и оттащили обратно к измерительной стойке.
– И как это тебе в голову твою дурную мысль такая дикая пришла? – не унимался пристав. – Гвоздь! Гвоздь!!! – Он показал улику присутствующим. – Это же форменный террор, разве нет?
