Старые автомобильные и авиационные приборные панели: спидометры, счетчики с помутневшими стеклами; полинявшие стрелки циферблатов с наполовину выцветшими цифрами и шкалами. Настоящее сокровище! Можно было часами разглядывать все эти индикаторы, переключатели и кнопки, нежно касаясь их время от времени. За всем этим ощущалась история, требующая большого уважения.
Здесь же хранилась коллекция механических наручных часов. С каким-то особым, вдруг проснувшимся трепетом я рассматривал их. Задержался взглядом на одном экземпляре. Псевдопозолоченное напыление приятно поблекло, стекло местами навечно запотело, а календарь давно не листал даты. Я не знаю, когда они ходили в последний раз, но стрелки еще поддавались управлению. Часы были, наверное, из шестидесятых, большие, лаптастые, по той моде. Царапины на корпусе, подобно мужским шрамам, намекали о некогда насыщенной жизни их хозяина, наверняка полной авантюр и приключений.
Отдельное место занимали транзисторные радиоприемники. Звук транзисторной радиоволны когда-нибудь непременно войдет в моду, а чистый звук станет дурным тоном. Ведь современное радио уже безнадежно утратило былую популярность, потому что стало слишком выхолощенным.
В детстве, когда с родителями мы ходили на пляж, почти всегда брали с собой транзистор. Это был особенный предмет для меня, рождающий светлые мечты, скромно намекающий на бесконечные возможности, которые мне совершенно бескорыстно дарит мир, чтобы, обнимая его, свободно пересекать параллели и меридианы. Гулкий звук, то приближающийся, то удаляющийся сквозь неровный строй помех. Испанская речь диктора, смачно чеканящая звуки, особенно «эр» и «ха», призывающая к чему-то революционному или торжественно возвещающая о важном достижении мирового прогресса. Через транзистор случилось первое мое узнавание мира, когда я узнал в этом мире себя.
Я опять подумал, что транзисторные радиоприемники, старые механические часы, равно как и пущенная поверх стен электропроводка, непременно опять войдут в моду. Каким-то чутьем я понимал, что этот старый хлам имеет свою особую ценность, только не понимал, какую именно.
— Будем выкидывать? — спросил Максим Петрович.
— Нет, — отрывисто сказал я.
Петя и Максим Петрович удивленно уставились на меня.
— Знаете, что мы сделаем? — продолжил я после минутной паузы (на самом деле я и не знал, что говорить по существу). — Вы возвращайтесь в отдел, а я тут пороюсь немного и позову вас позже.
Максим Петрович, ухмыльнувшись, сразу ушел, но Петя задержался.
— А можно я тоже пороюсь? — задал он риторический вопрос. — У меня уже стали появляться идеи, как это можно использовать для занятий с детьми.
— Вот и отлично, зачем пропадать добру, — рассеяно ответил я. Меня, конечно, не трогало «образовательное» будущее этих предметов: я пекся о своем — о появившимся предлоге не выкидывать все это.
С помощью Викентия, мужа Агнессы Карловны, я нашел на чердаке место, куда мы с Петей перенесли коллекцию. Себе я взял лишь две вещицы.
Одной из них были те самые наручные лаптастые часы со шрамами, что сразу бросились мне в глаза. Они казались мне совершенно особенными. Их стрелки давно не ходили, но на меня они действовали и без движущихся стрелок. Я чувствовал в них некую глубокую тайну. Здесь была и тайна методотдела, и всего нашего Дворца, и юга, и моря, и тайны тех людей, которые жили до меня и здесь, и на других материках тоже.
Второй вещью, что я взял, был транзисторный радиоприемник «Спорт-305». Я не мог его не взять, так как он был точь-в-точь из моего детства. Вместе с этой находкой я как будто сразу что-то вспомнил, хотя ничего и не вспомнил на самом деле, но ощущение было именно таким. В моих ушах сразу возник шум настройки радиоприемника. В детстве я любил крутить колесико поздним вечером в своей спальне, выключив свет; любил слушать обрывки фраз на иностранных языках, которые переходили в зарубежные музыкальные хиты, а затем снова накладывались на голоса далеких радиоведущих.
Вернувшись в кабинет, прежде всего я поинтересовался у Агарева, откуда взялась такая странная для методотдела коллекция. Максим Петрович, обожавший моменты, когда нужно было погрузиться в далекие воспоминания, принялся не спеша рассказывать:
