В то время у Риты был друг, который занимался пассажирскими перевозками на микроавтобусе. Обычно она никогда не была инициатором наших совместных встреч вне работы, но тут сама предложила сброситься на бензин и куда-нибудь съездить. Нами был выбран Ханский дворец и Успенский монастырь в Бахчисарае.
Рано утром мы выехали из Ялты. Рита сидела впереди со своим, как она его называла, Сержем, а я, Петя, Варя, Таня, Лиля и Кира разместились в большом салоне «мерседеса». Мы распевали песни и всю дорогу громко смеялись. Был замечательный солнечный день — то время, когда лето в своем начале еще сочное и не утомлено жарой. И оттого все мы тоже были какие-то свежие и бодрые, будто промытые теплым июньским дождем.
Мы поехали через Ай-Петри. Там, на вершине, выпили травяного чая с пахлавой. Небо и море внизу так соблазняли, что Кира даже предложила: «А давайте спустимся по канатке в Ялту! А в Бахичасарай поедем в другой раз…» Серж ухмыльнулся, а все другие сделали вид, будто не слышали ее предложения. Соблазн был так велик, что если начать раскручивать эту тему, то и правда никакого Ханского дворца сегодня нам не видать. Впрочем, задержались мы ненадолго. Хаотичное нагромождение ларьков и недостроенных зданий портило общее впечатление от места и заставило нас поспешить продолжить свой путь.
Серж оказался лихим водителем. Когда мы спускались с горы по лесному серпантину, добрую половину автобуса безжалостно мутило, даже приходилось пару раз останавливаться. Но, к счастью, все обошлось без последствий.
В Бахчисарае черепичные крыши и невысокие башенки минаретов — приятная пряничность. Зайдя внутрь, мы все произвольно разбрелись по лабиринтам залов Ханского дворца. Иногда в саду я встречал Сержа, фотографирующего Риту на фоне роз, пару раз в залах видел Петю и Варю. У знаменитого Фонтана слез я застал Таню с подругами. Девушки удивленно улыбались.
— Егор Степанович, — сказала мне Таня, — мы всегда думали, что будет мощный фонтан, а тут еле капает. Вон, Лилька даже не заметила его вообще.
— Я смотрю на него в упор и спрашиваю у девочек, а где фонтан? — смеялась Лиля.
Нам понравилась резиденция Малой Порты: уютно, ненавязчиво роскошно, по-восточному колоритно.
Успенский пещерный монастырь поразил низкими сводами и белоснежной аскетичностью. Уместившись в складке скалы, он казался охваченным особой заботой и наивысочайшим покровительством, как будто в случае опасности каменная морщина могла вдруг разгладиться и укрыть всех нуждающихся в защите.
Летом кажется, что бесконечно будет тепло и солнечно, что сколько угодно можно будет купаться в море и радовать себя ягодами и фруктами. И еще летом кажется, что ничего никогда принципиально не изменится. Но это не так, особенно на Южном берегу Крыма.
Зимой на Южном берегу резко все менялось. Нигде прежде я не ощущал такой значительной перемены. Бесконечный летний праздник сменялся холодом и одиночеством, заставляющими жаться к другим или с головой закутываться в плед и подтягивать ворот свитера ближе к голове. Создавалось впечатление, что все, кто мог, убежали в свои теплые квартиры, а в Крыму остались лишь те, кому и деваться некуда. В эту пору на ум приходил исход белой армии из Крыма, который случился в похожее ноябрьское предзимье, — так же уныло и безнадежно. Как известно, в той давней истории плохо пришлось тем, кто уехал, но тем, кто остался, было еще хуже. И я ощущал себя таким оставшимся, оказавшимся один на один с надвигающейся неизбежностью. С ноября по март настроение «в Макондо идут дожди» явно преобладало и казалось мучительно долгим. Устанавливалось что-то затяжное, сырое, ветреное, хмурое. Особенно нестерпимо было в ноябре, когда внезапно опускались холодные ранние сумерки и внутри поселялся какой-то страх, отвлечься от которого было невозможно.
В эти полгода я постоянно нырял из одной простуды в другую, будто мой организм что-то не хотел принимать. Добрая половина моей тумбочки благодаря заботам тети Маши на это время превращалась в аптекарский склад с таблетками, леденцами от горла, сиропом от кашля, горчичниками и всем таким подобным. В моей комнате на последнем этаже было довольно прохладно зимой, а во время шторма стоял настоящий холод. Тогда я надевал на себя половину своего теплого гардероба, чтобы выйти на балкон к холодильнику.
С приходом зимы Ялтой начинала править эстетика запустения, которая, в общем, здесь была всегда, просто лето ее расцвечивало жарой, ярким солнцем, зеленью и цветами, а зима срывала весь этот грим. И тогда обнажались ржавчина, щербатый асфальт, недострои и кошачье дерьмо на дорогах. Особенно уродливым казался вид мисок с едой для кошек. Заветренные, разбросанные вокруг них остатки пищи вызвали тошноту. А еще этот запах кошачьей мочи… После Ялты все кошки мне стали противны.
