Надувная моторная лодка, монотонно гудя мотором, километр за километр поглощала просторы Вилюй реки, буксируя за собой такую же надувную лодку, загруженную оборудованием, запасом одежды, горючего и съестными припасами. Однообразие пейзажа якутской тайги, проносящейся по обе стороны реки, изредка нарушали лоси, олени или любопытные медведи, выходящие на открытые пойменные луга или плёсы. Стояла первая половина мая, и река только очистилась ото льда, но половодье ещё не спало. Редкие льдины, последние свидетели долгой студёной зимы, иногда стремительным тараном неслись навстречу и каравану приходилось уворачиваться от бело-серого снаряда, опасного для резинового брюха лодок. Немалую опасность представляли оторванные с корнем стволы деревьев. Иногда приходилось жаться вплотную к берегу, чтобы пропустить мимо очередного низвергнутого великана, спешащего вниз по течению и растопырившего широченные лапы-ветви почти на ширину фарватера реки.
Пётр и два его спутника: Фёдор, брат Дарьи и Прасковьи, и его закадычный друг Лёха, внимательно следили за рекой, стараясь не пропустить приметной вехи по левому берегу: двух небольших лиственниц, связанных друг с другом за вершины и образующие нечто, напоминающее ворота.
За время, которое троица провела в поездах, доставивших их вместе со скарбом до Усть-Кута, она и пообтёрлась, и сдружилась. Не смотря на разницу в возрасте в девять лет согласно паспортам и более двадцати лет в реальности, Пётр вел себя с молодыми парнями как равными по возрасту. Анджан ни разу не пожалел, что подрядил молодых парней в эту экспедицию. Ребята выглядели настоящими былинными богатырями и увесистые тюки, коробки и тяжеленные чемоданы перемещались на пересадочных станциях из вагона одного поезда в другой с такой скоростью, что профессиональные носильщики, бугаи, дышавшие как загнанные лошади в погоне за ребятами, проклинали тот час, когда подрядились перевезти багаж этих пассажиров.
С Фёдором сёстры познакомили Петра через месяц после их знакомства в ресторане. Брат, узнав, что Анджан крутит амуры одновременно с обоими сёстрами, по началу озверел и поклялся поколотить подлого совратителя. Этот восемнадцатилетний паренёк был на голову выше и раза в полтора шире Анджана и без сомнения, поколотил бы его, несмотря на то что до сих пор осталось невыясненным, кто кого, вообще-то, совратил: Пётр девушек или наоборот. Финал вечера в ресторане и последовавшей за ним ночь, Анджан помнил урывками, да и не то, что нужно.
От серьёзной взбучки Петра спасла песня «Враги сожгли родную хату». Песня Исаковского и Блантера— одна из его небогатого репертуара. Эту песню он пел под гитару для Прасковьи. Фёдор вошёл в гостиную, когда зазвучали первые аккорды и ему, волей-неволей, пришлось ждать окончания исполнения.
Анджан играл на гитаре чуть лучше «чайника» и знал не более десяти песен, но вокальные способности парня находились вполне на уровне, поэтому петь он любил и не стеснялся это делать на публике. Тогда он исполнил песню как можно душевнее, с надрывом.
Когда отзвенел последний аккорд, Прасковья, рыдая, уткнулась лицом в грудь Дарьи, которая также пребывала вся в слезах и соплях. Петр сидел замерев, с силой сжав гриф гитары. Глаза Анджана предательски блестели от подступающих слёз. Он и сам никогда не мог безучастно слушать эту песню с того самого дня, когда он, будучи студентом, услышал по радиоточке это произведение в исполнении литовского певца Стасиса Повилайтиса. Невосполнимая боль утраты и безмерного отчаяния от потери близкого человека, семьи, дома, переданные превосходным исполнением певца до глубины души поразили Анджана, и он ещё долго сидел перед прямоугольником радиоточки, пытаясь привести в порядок находящихся в смятении душу и сознание.
Фёдор так и замер в дверном проёме и две крупные слезы зависли на его широком как луна лице. Затем, смахнув слёзы кулаком, парень подошёл к Анджану и протянул ему руку.
Пётр, прожив более месяца в новом для него мире 1947 года, кончательно убедился, что Врата «сломались». Он каждый день спускался на нижний ярус подвала и пытался активировать портал и каждый раз безрезультатно.
После бесплодных попыток вырваться из западни этой реальности, парень всерьёз задумался о своём будущем, в том числе, в личной жизни. Настю он потерял навсегда.
Он несколько раз как бы случайно заставал её ранним утром, выходящей из дома в гимназию, но потом запретил сам себе это делать. Бессмысленное самоистязание видеть вместо свой любимой девушку-подростка, могло довести до Большой Садовой улицы, где располагалась местная психбольница.
