Тихий, самый осторожный зов, на какой только способен голос человека. Но Мария не ответила, как не ответила и на отчаянный крик, каким юноша, который любил ее, пытался привести ее в чувство.
Она лежала на ступенях главного алтаря, тоненькая, неподвижная, голова на локте Фредера, руки в ладони Фредера, и мягкое сияние церковных окон озаряло ее белое как снег лицо и белые как снег руки. Сердце билось медленно, едва внятно. Она не дышала. Лежала, погруженная в пучину изнеможения, откуда ее не мог вызволить ни крик, ни заклинание, ни зов отчаяния. Она походила на мертвую.
На плечо Фредера легла рука.
Он повернул голову. Увидел лицо отца.
Неужели это его отец? Иох Фредерсен, владыка великого Метрополиса? Разве у его отца такие белые волосы? И такой изборожденный му́кой лоб? И такие истерзанные страданием глаза?
Неужели после ночи безумия в этом мире остались только ужас, и смерть, и уничтожение, и му́ка – без конца?
– Что тебе здесь нужно? – спросил Фредер, сын Иоха Фредерсена. – Хочешь отнять ее у меня? Надеешься разлучить ее и меня? Вздумал пожертвовать ею и мной ради какого-то великого замысла?
– С кем ты говоришь, Фредер? – очень мягко спросил его отец.
Фредер не ответил. Широко открыв глаза, он обвел взглядом все вокруг, ведь доселе он не слышал такого голоса. Он молчал.
– Если ты говоришь о Иохе Фредерсене, – продолжил очень мягкий голос, – то позволь рассказать тебе, что нынешней ночью Иох Фредерсен умер, причем умер семикратно…
Исполненный муки взгляд Фредера встретился со взглядом, устремленным на него. Некое подобие рыдания слетело с губ.
– Ах, Боже мой… Отец! Отец… ты…
Иох Фредерсен наклонился к нему и к девушке, лежавшей у Фредера на коленях.
– Она умирает, отец… Разве ты не видишь, она умирает?!
Иох Фредерсен покачал головой.
– Нет-нет! – мягко сказал он. – Нет, Фредер… Однажды в жизни я, как ты, стоял на коленях, держа в объятиях любимую женщину. Но она вправду умерла. Я хорошо помню признаки ухода из жизни. Знаю их наперечет и никогда не забуду… Девушка просто спит. Не буди ее специально.
И его рука с невыразимой нежностью скользнула с плеча Фредера на волосы спящей.
– Любимое дитя! – сказал он. – Любимое дитя…
Из глубин сна ему ответила сладостность улыбки, перед которой он склонился, как перед откровением не от мира сего. Затем он оставил сына и девушку, зашагал по Собору, где от разноцветных полос солнечных лучей стало хорошо и по-домашнему уютно.
Фредер смотрел ему вслед, пока взгляд не затуманился. И вдруг в страстном порыве со стоном приподнял голову девушки и поцеловал ее в губы так, будто желал от этого умереть. Ведь чудо сотканного в полосы света подарило ему, обрушило на него осознание, что ночь миновала, настал день, над миром свершился извечный, ничем не нарушаемый переход от тьмы к свету, величавый и благодатный.
– Очнись, Мария, любимая! – молил он, осыпая ее ласками и нежностью. – Приди ко мне, любимая! Приди ко мне!
Ощутив в ответ тихое биение ее сердца, ее дыхание, он рассмеялся, и страсть его шепота замерла у нее на губах.
Иох Фредерсен еще услышал смех сына. Он был почти у притвора, остановился, посмотрел по сторонам, увидел снопы колонн, в изящных нишах которых, укрытые балдахинами, с кроткими улыбками стояли святые жены и мужи.
«Вы страдали, – думал его грезящий мозг. – И избавлены от страдания. Умерли блаженной смертью… Стоит ли страдать? Да, стоит».
И он шагнул к выходу из Собора, ноги по-прежнему слушались плохо, он ощупью отворил тяжелую створку, вышел наружу и стоял теперь, ослепнув от света и шатаясь, словно пьяный.
Ведь пил он вино страдания, и было оно ох какое тяжелое, и хмельное, и огненно-горячее.
И меж тем как он пошатываясь шагал, душа его твердила:
«Пойду домой и отыщу мать».
– Фредер?.. – тихо сказала Мария.
– Да, любимая! Говори со мной! Говори!
– Где мы?
– В Соборе.
– Сейчас день или ночь?
– День.
– Не твой ли отец вот только что был здесь, подле нас?
– Да, любимая.
– Его рука лежала на моих волосах?
– Ты чувствовала?
– Ах, Фредер, пока твой отец был здесь, мне казалось, я слышу плеск источника в скале. Источника с водою, горькой от соли и красной от крови. Но я знала: если источнику достанет силы пробить скалу, он будет слаще росы и белее света.
– Благослови тебя Бог за эту веру, Мария…
Она улыбнулась. Умолкла.
– Отчего ты не открываешь глаз, любимая? – вырвалось из жаждущих уст Фредера.
– Я вижу, – отвечала она. – Я вижу, Фредер… Вижу город, полный света…
– Я должен его построить?
– Нет, Фредер. Не ты. Твой отец.
– Мой отец?
– Да…
– Раньше, Мария, в твоем голосе не было любви, когда ты говорила о моем отце…
– С тех пор много чего произошло, Фредер. С тех пор в скале ожил источник, горький от слез и красный от крови. С тех пор волосы Иоха Фредерсена побелели, как снег, от смертельного страха за сына. С тех пор люди, которых я звала своими братьями, провинились от непомерного страдания. С тех пор Иох Фредерсен страдает от непомерной вины. Разве ты, Фредер, не позволишь своему отцу и моим братьям загладить вину, искупить грех и примириться?
– Конечно, позволю, Мария.
– Ты им поможешь, посредник?
