Голоса… крики, но не вопли злорадства… вопли страха, ужаса, невероятного напряжения…
Наконец – Соборная площадь…
Костер. Толпа… Мужчины, женщины, необозримые массы людей… но смотрели они не на костер, где в дымящихся углях догорало существо из металла и стекла, с головой и телом человека.
Все смотрели вверх, на вершину Собора, крыша которого искрилась в утренних лучах.
Иох Фредерсен замер как вкопанный.
– Что… – пробормотал он. Поднял взгляд, медленно вскинул руки… ладони легли на волосы.
Беззвучно, как подкошенный, он пал на колени.
В солнечном сиянье, высоко на галерее, возле соборной крыши, судорожно сцепившись, в ярости смертельной схватки боролись Фредер и Ротванг.
Боролись лицом к лицу, колени к коленям. Даже особой зоркости не требовалось, чтобы разглядеть: Ротванг намного сильнее. Тонкая фигура юноши в лохмотьях белого шелка откидывалась все дальше назад под удушливой железной хваткой великого изобретателя. Неимоверно страшной дугой выгибалось тело юноши в белом, который, запрокинув голову, выставил вперед колени. А Ротванг черной бесформенной глыбой нависал над шелковой белизной, придавливал ее. На узкой галерее колокольни Фредер упал как сноп, лежал скорченный, неподвижный. Расправив плечи, слегка подавшись вперед, Ротванг посмотрел на юношу, потом обернулся…
По узкому коньку крыши к нему… нет, к поверженному молодому человеку в белом шелку пошатываясь брела Мария. В сиянии величавого, победительного утра голос ее трепетал, как жалоба бедной пташки:
– Фредер… Фредер…
Над Соборной площадью пробежал шумок. Народ оборачивался, показывал пальцами.
– Смотрите – Иох Фредерсен! Смотрите – Иох Фредерсен!
Воздух прорезал женский крик:
– Видишь теперь, Иох Фредерсен, каково это, когда убивают твое родное дитя?!
Иосафат поспешил к человеку, который стоял на коленях и не замечал ничего вокруг.
– Что вам нужно? – крикнул он. – Чего еще вы хотите? Ваши дети спасены! Они в «Доме сыновей»! Мария и сын Иоха Фредерсена спасли ваших детей!
Иох Фредерсен ничего не слышал. Не слышал, как толпа внезапно взревела, точно в громовой молитве Богу.
Не слышал шума, с каким люди рядом и далеко вокруг него рухнули на колени. Не слышал ни рыданий женщин, ни хриплого дыхания мужчин, ни молитв, ни слов благодарности, ни стонов, ни обетов.
Только в глазах его еще теплилась жизнь. И эти глаза, словно лишенные век, неотрывно смотрели на крышу Собора.
Мария добралась до фигуры в белом шелку, скорченной в желобе меж колокольней и крышей храма. Подползла на коленях, протягивая руки, слепая от горя:
– Фредер… Фредер…
С яростным рыком хищного зверя Ротванг ринулся к ней, схватил. Девушка с криком защищалась. Он зажал ей рот, с выражением отчаянного непонимания глядя в ее залитое слезами лицо.
– Хель… моя Хель… почему ты отталкиваешь меня?
Железными руками Ротванг держал ее как добычу, которую больше никогда и никому не отдаст. У самой стены колокольни наверх, на ее крышу, вела лестница. Не выпуская девушку, он со звериным ворчанием несправедливо преследуемого полез вверх по ступенькам.
Вот такую картину увидел Фредер, когда очнулся от полубеспамятства и открыл глаза. Встав, он бросился к лестнице. Полез наверх, торопливо, вслепую, но уверенно – от страха за любимую. Догнал Ротванга; тот выпустил Марию. Девушка не удержалась на ногах, упала. Однако в падении сумела за что-то ухватиться, подтянулась и выбралась на золотой полумесяц, где стояла увенчанная звездами дева. Мария уже протягивала руку Фредеру, но в этот миг сверху на юношу кинулся Ротванг, и, сцепившись, оба скатились по крыше Собора и грохнулись на узкий парапет галереи.
Из глубины хрипло грянул испуганный вопль толпы. Ни Ротванг, ни Фредер его не слышали. Со страшным проклятием Ротванг приподнялся. Прямо над ним, на синем фоне неба, отчетливо виднелась дьявольская морда гаргульи. Она ухмылялась ему в лицо, издевательски высунув длинный язык. Ротванг встал и двинул кулаком по отвратительной морде…
Морда разлетелась на куски…
От мощного удара он потерял равновесие – и сорвался вниз, но повис на одной руке, вцепившись в готический декор Собора.
А глянув вверх, в бесконечную синеву утреннего неба, увидел лицо Хель, своей любимой, похожее на лик прекрасного ангела смерти, оно улыбалось ему и хотело губами коснуться его чела.
Огромные черные крылья распахнулись – им достанет сил унести в небеса утраченный мир.
– Хель… – сказал он. – Моя Хель… наконец-то…
Пальцы его разжались сами собой…
Иох Фредерсен не видел падения, не слышал крика отпрянувшей массы. Он видел лишь одно: сияющего белизной человека. Выпрямившись во весь рост, невредимый, он спокойным шагом бесстрашных шел по крыше Собора, с девушкой на руках.
И тогда Иох Фредерсен склонился долу, коснувшись лбом мостовой Соборной площади. Те, что стояли поблизости, услышали рыдания, хлынувшие из его груди, словно родник из скалы.
Когда же он опустил руки, все стоявшие рядом увидели, что волосы Иоха Фредерсена побелели как снег.
– Любимая! – позвал Фредер, сын Иоха Фредерсена.
