Озарение, раскрывшее для неё Резу, точечное, что чувствуют Хэш или директор Юдей не знает. Она быстро успокаивается, вытирает салфеткой слёзы и благодарно улыбается гиганту, хлопая его по руке, что обнимает её плечо.
«С ним хорошо», — думает она и только сейчас замечает, что Хэш смотрит куда-то в сторону. Проследив за его взглядом, Юдей натыкается на Хак.
Пожилая охотница стоит чуть поодаль. Приобретённая хладнокровность и недавний инсайт мешают Юдей интерпретировать, что она видит на лице Хак. Ненависть или ревность?
В любом случае, оно не сулит ей ничего хорошего.
Хэш не убирает руки, и Юдей приятно, но в то же время она не хочет повторения недавнего инцидента с Резой, потому сама мягко выбирается из-под тяжёлого объятия гиганта и садится прямо. Мадан тоже замечает Хак и с широкой улыбкой машет ей.
«Как будто она может пойти куда-то ещё?» — думает Юдей.
Охотница делает вид, будто ничего не видела.
— Доброго дня, — говорит Хак, присаживаясь с той стороны, где сидит Мадан.
— Хак, смотри-ка, кто к нам присоединился!
Она кисло улыбается директору, скользит взглядом по Юдей и кивает куда-то в сторону.
— Уже готовы к тренировкам? Расписание вышло плотное, но…
— Готова, — отвечает Хак. — А вот готова ли к ним наша курочка, другой вопрос.
«Курочка?»
Юдей вспоминает, как эта же самая женщина стояла у смотрового окна и выплёвывала из себя инструктаж, точно так же отводя взгляд. Возможно, тогда её сдерживало чувство вины, но теперь очевидно, что Хак за что-то невзлюбила новенькую, но вот за что? За размышлениями Юдей не замечает, как привозят еду.
— Что ж, приятного аппетита, — говорит директор, выбираясь из-за стола. — Дела, дела! Расписание будет у вас вечером, Юдей. Хорошенько отдохните, хорошо?
— Хорошо.
Хлипкая трапеция обращается треугольником с двумя острыми углами. Юдей старается как можно быстрее расправиться с бифштексом, и этот факт не укрывается от Хак.
— Не торопись, девочка. Подавишься.
Она не обращает внимания, делает вид, что вовсе и не торопится, но суетливые движения выдают её с головой.
— Наверное, не особо вкусно, да? — спрашивает Хак. Юдей вскидывает голову.
— Хак, — начинает Хэш, но охотница перебивает его.
— Тебе если по вкусу сырое, ты так Моли и скажи. Он заказы с придурью обожает.
Громко звенят приборы, брошенные на тарелку. Какой-то частью личности женщина понимает, что происходящее — борьба за территорию. Вот только что выступает территорией? Что так отчаянно Хак пытается оградить и защитить? На этот вопрос у Юдей ответа нет. Ещё немного — и сил контролировать себя уже не хватит. Слёзы и крики одно, но если управление перехватит другой импульс? Нельзя сбрасывать со счетов животную суть, как бы глубоко она не спала. Потому Юдей встаёт, что-то сдавленно бормочет и направляется к выходу. Следом встаёт Хэш.
Хак ловит на себе осуждающий взгляд сына. Такое случалось раз или два, но никогда прежде за ним не скрывалось разочарование. Охотница легко его читает.
«Думала, что будешь единственной в его жизни?» — думает Хак, наблюдая за тем, как гигант покидает кафетерий.
>>>
Юдей понимает, что ей некуда идти, только когда выходит на главную лестницу. Одна мысль о комнате приводит в ужас, первый полу-истеричный всхлип прорывается сквозь запоры самообладания и женщина садится на ступеньку. Она не плачет, скорее даёт напряжению выйти через слёзы. Хэш появляется пару минут спустя.
— Прости…
— Тебе-то за что извиняться? — спрашивает Юдей.
— За неё, — отвечает гигант и кивает в сторону кафетерия.
— Она взрослая, сама может.
— Она — нет. Я присяду?
Юдей кивает, но смотрит в сторону. Довольно глупо, учитывая, что взгляд девушки упирается в стену.
«Сплошные стены, повсюду стены. Как я устала».
— Хорошо её знаешь?
— Да. Она меня вырастила.
Юдей смотрит на Хэша. Гигант всё так же невозмутим.
— Что? Хак…
— Да. Ещё до того, как стала охотницей.
— Она была ибтахином?!
— С чего ты взяла.
— Ну… как бы ещё она столкнулась с кизеримом?
— Один из первых прорывов. Мне было двенадцать, кажется. Тогда вместо купола кхалон накрывала палатка и кизерим появился прямо в ней. Чёрный день…
— Не рассказывай, если не хочешь.
Хэш кивает и замолкает. Юдей вытирает слёзы и улыбается. Она представляет детство гиганта: пелёнки, крики, молодую Хак с бутылочкой и соской. Последнее кажется таким абсурдом, что с губ женщины срывается смешок.
— Прости, представила тебя младенцем.
В ответном взгляде гиганта сквозит недоумение.
— Это смешно?
— Да!
— Никогда так не думал.
— Так что, детство у тебя было ещё то, да? Ходил по линеечке и кушал строго три раза в день?
— Я не…
— Ладно, извини. Так какое оно было?
Хэш не любит его вспоминать, но старается рассказывать так, чтобы Юдей об этом не догадалась.
После того, как Йоним Гон вытащил из мэвра крошечного аборигена, СЛИМ на несколько лет превратился в огромные ясли. Мальчик рос, осваивал человеческую речь. Долгое время его никак не называли, но когда пришло время, Йоним предложил своему сыну несколько имён на выбор, и так безымянный иммигрант стал Хэшем Оумером.
