Его уже нет в живых. Но слова я запомнил. Всю жизнь сзади никого не было. Мне никто не помог по-настоящему. А все, что условно можно назвать помощью, – всего лишь кредит в банке. Заем под проценты. Каждую частичку вашего вклада мы превратим в жемчужину. Русский дом Селенга.
Даже когда влюбляешься. Тебя все равно норовят наебать и отсосать кровь вантузом. Тогда почему влюбляешься? Да потому что из миллиона раз монета падает ни орлом и ни решкой, а самым что ни на есть ребром. Или зависает в воздухе. Вот. Из-за этого ребра, собственно, мы все и живем. Я, по крайней мере. И вы знаете – это посильнее, сука, всех смыслов жизни. Такая вот безвыигрышная лотерея, в которой везет каждому миллионному, да и то посмертно.
В детстве это еще острее. В детстве ты еще не привык. Ты веришь людям, животным, синоптикам и даже правительству. Ты еще машешь флагом и ходишь строем. Ты еще клянешься и веришь этому сам. Но приходит время, и ты понимаешь, что сзади никого нет. Ты не нужен никому.
А ликер… Дракон – он ласковый. Он уже многим помог. Посмотри, какие глаза на этих фотографиях. Как минимум, умные. Как максимум, одухотворенные. И все до одного – трезвые.
Это я про кладбище.
Торкнуло меня в самую середину. Золотая с изумрудами финка. Сердце, проколотое насквозь другой жизнью, где проблем нет. Я погружался не в удовольствие, не в тупую сытость, а в другое измерение, где вечно струятся серебряные водопады. Надо сказать, что уже к тому возрасту, а это было лет десять, я стал хуже видеть. Не то что сейчас, конечно, очки не нужны были, но приходилось щуриться и напрягаться…
После ликера вдруг, в какой-то момент, поле зрения сузилось. В то же самое время по центру я стал видеть даже не лучше, а как-то по-другому. Словно в телевизоре одновременно прибавили цветности, четкости и еще как-то неуловимо углубили пространство. Это похоже на то, как если бы ты смотрел журнал с картинками, а они вдруг задвигались или стали с тобой разговаривать. Все переменилось. Засверкало. Я неожиданно заметил, как по бутылке с внутренней стороны стекает капля этого самого ликера. Я видел, как она светится, любовался ее формой, чувствовал ее запах. Никогда до этого я не наблюдал таких вещей. Я даже заметил, что этикетка приклеена не сплошь, а на нее нанесены продольные полоски, и она потом прикатана. Мир стал шире. Глубже. Трехмерней, если можно так сказать. Мне захотелось выйти на улицу и посмотреть этими новыми глазами на траву и деревья. На листья. Тонкие прожилки, прозрачные пластинки, яркий глянец. Захотелось запрокинуть голову и посмотреть в небо. Мне почему-то казалось, что я этими глазами могу в бесконечной синеве рассмотреть звезды, серебристые облака, которые, как известно, уже в космосе, и прочую хрень. Побежали муравьи в кончиках пальцев. Потеплело. Но самое главное – стало невыразимо спокойней. Словно ты выбрался из самой людоедской чащи на лесную поляну с земляникой и лежишь себе, сельдь сельдью, и не надо… не надо никого больше ни понимать, ни принимать никого, таким, какой он есть, ни спорить, ни возражать, ни сомневаться. А только лежать и растворяться в мире, как растворяется в воде небрежно выплеснутый в нее бокал вина…
Что за пойло, кстати, это аи? «Столичную» вот знаю… Аи не знаю… Дегенерат. Маргинал. Тупица. Да. О чем это я?
Ах, да… Состояние эйфории длилось недолго. Но именно тогда я первый раз в жизни попросил догнаться, чего мне не позволили любящие родственники. Вот уроды. Зачем тогда вообще наливать?
С тех пор я часто вспоминаю кофейный ликер. И, кстати, редкий он оказался. Пойдите сейчас в горячительный отдел – много ликеров найдете, а вот кофейного – вряд ли. Припоминаю еще один ликер, но это, скорее, камуфляж уродства.
Мы ж с Вьетнамом сильно в советское время дружили. Так дружили, что они нам в качестве эксклюзивного продукта одно время подогнали стаю грузовых самолетов своего алкоголя. Ну, или табун железнодорожных составов. Среди откровенно поганой и мутной рисовой водки было изрядное количество так называемого «ликера». Как сейчас помню, был лимонный, апельсиновый, банановый. Еще какой-то. В бутылках ноль семьдесят пять. Отдавал он откровенной сивухой, из чего следовало, что сладкой патокой только маскировали происхождение. Но главным нюансом была крепость напитка. Он был сорокапятиградусный. А поскольку фруктовая эссенция скрывала горечь, то сплошь и рядом мужики перебирали сладенького. Хапнут на двоих пузырь – вроде стоят и даже радуются. А вот второй высасывается уже на автопилоте. Дно редко кто мог вспомнить.
Я к чему. Если бы мне в детстве такая отрава попалась, я бы переблевался, возненавидел бы дружбу народов и точно не стал бы завсегдатаем наркологического кабинета. А так я заглотил не только амброзию, но и крючок, на который позже крепко сел.
