А потом, конечно, забудет его. Для чего помнить-то? Кому, что, ради чего и зачем он будет доказывать? Кому, зачем он вообще нужен? В мире есть нормальные, человеческие люди. У них есть нормальные человеческие ценности. Они знают, как жить, и самое главное – для чего. А он не знает. У него только телевизор…
Каждые три или четыре года я иду на Энгельса, семнадцать. Перед этим надо не пить три дня. Но на самом деле пройдет чуть не неделя, пока я туда попаду. Сжать зубы, возненавидеть себя, ближнего своего, природу, страну и Бога. В общем – всех. Нечего тут сортировать. Воля и ненависть решают все. Первые сутки я, как вампир, не смогу не присосаться к водочке. Постепенно снижая дозу, я выпью грамм триста. На вторые, возможно, сто или пятьдесят. Потом пойдут дни абсолютной трезвости.
Иногда, как у штангиста, таких подходов может быть несколько. Не всегда удается сразу. Бывает, пьешь в первый день триста, во второй сто, а на третий – два литра. Потом рвешь подушку и начинаешь сначала. Липкий пот, мокрое одеяло, галлюцинации, боязнь света и доброты. Да, и доброты. Никаких людей, блядей, матросов, хуесосов. Никого не надо. Любое участие развращает.
Марафон. Никто не поможет.
Иногда за каким-то хреном я вызываю врача с чемоданчиком. Он немало стоит. У него складной штатив с флаконами, и он изображает друга семьи. От глюков он тебе вкалывает галоперидол, от чертей – аминазин, от бессонницы – феназепам и от сердца – сульфокамфокаин. Для солидности – тиамин и аскорбинку с глюкозой. И для того, чтобы ты булькал, – полведра хлосоля. Накачанный всей этой химией, ты действительно немного спишь. Становится ли после этого легче, сказать не могу. Ведь все равно надо терпеть. Хотя… Я вот помню, в одной книжке ветеринар рассказывал, что делал овцам лошадиные инъекции снотворного. Неизлечимо больные животные мгновенно засыпали на несколько суток. И таким образом пропускали собственную смерть. Она их обходила стороной.
Как-то раз я вспомнил эту историю и принял на грудь много ампул димедрола. Вылил в стакан и выпил. Торкнуло. Спал ли в полном смысле – непонятно. Но чертей не ловил точно, ибо мозг решил не рисовать никаких картинок зелеными фломастерами. Ему было лень.
В этот раз я настроился сделать все без репетиций. Без димедрола. Без врача. Только немного водки…
И я выдержал.
Двести пятьдесят грамм за первые сутки и сорок символических – за вторые.
Все.
Третий день я просто лежал. И четвертый. И пятый.
Пару раз звонили и стучали в дверь.
К концу пятого дня я перестал ненавидеть Бога.
Ведь Он не так плох, как кажется…
Мезенцефалон, разумеется, тоже не лечит. Это классическое плацебо. То есть ты должен поверить, проникнуться, и тогда – о чудо! – тебе станет лучше. Тогда, спрашивается, – зачем? Зачем ты его поглощаешь всеми своими венами?
Врач не верит. Ты тоже. Как тогда эта химия работает?
Мезенцефалон – это как точка. Точка в конце предложения. Его можно писать несколько страниц, но только маленькое, еле заметное пятнышко завершит всю работу. Тебя выкинут на крыльцо и дадут такую справку:
В которой синим по желтому будет написано: «О последствиях предупрежден». Ну и что три года тебе разрешено не пить. Или что ты можешь не пить. Или что тебе запрещено под страхом смерти. Расшифровывай сам как знаешь. Криптография жизни…
Когда попадаешь под это лекарство первый раз, то шанс бросить пить вообще очень велик. Ибо трясет и ломает так, что кушетка ходит ходуном. Рядом обязательно два ангела в белых халатах – один вводит тебе в вену препарат, а второй несет чушь и пытается успокоить.
Но у меня был уже четвертый заход. Поэтому я даже толком не вслушивался в стандартный инструктаж. Потом меня разложили на кушетке и вкололи в вену шприц с матовой жидкостью…
