– А эти странные веревки, которые ты растянула на стене, они тебе зачем?
Тетя Бэтт дрожит.
– Мэри, это чтобы тебя защитить.
– Что значит защитить? – Тетя явно не горит желанием что-то рассказывать мне, и от этого мне еще больше хочется узнать правду. Она отступает, но я не даю сократиться дистанции между нами.
– Так для чего они?
Тетя Бэтт поднимает руки.
– В любом случае, они не работают.
Я кричу во всю силу своих легких.
– Зачем они? – Тетя Бэтт опускается на пол. – Они связывают заклятия, – не говорит, а уже шепчет она.
Связывают? Я тут же вспоминаю то утро, когда не могла открыть дверь и как мне было плохо от дыма.
Может, это из-за ее колдовства?
Но я выбросила эти сумасшедшие мысли из головы. Как можно хоть на секунду поверить в этот бред? Тетя Бэтт – не ведьма. И это никакое не колдовство. Просто она сумасшедшая.
Я наклоняюсь, чтобы заглянуть ей в глаза.
– Тебе нужно чаще выходить из дома. Начни снова рисовать. Живи своей собственной жизнью и не пытайся меня запирать дома вместе с собой.
Тетя качается, обхватив руками голову. Она не хочет смотреть на меня. Убеждать ее бесполезно. Не понимаю, почему пытаюсь урезонить сумасшедшую.
– Я хочу, чтобы ты убрала эти веревки. Сегодня же. Прекрати жечь эти вонючие штуки и сыпать на пол мел, иначе я позвоню маме с папой и расскажу, чем ты тут занимаешься.
Тетя начинает плакать. Может, я веду себя как последняя сволочь, но мне не хочется это слушать. Только не сегодня, когда мое сердце уже разбито.
Хотя почему же одно сердце? Разбита вся моя жизнь.
Я просыпаюсь от запаха свежеиспеченных вафель. Обычно, чтобы позавтракать вместе с папой, нужно ждать субботы, но из-за каких-то там собраний в четверг и пятницу мы не учимся. Ночью я объездила всю округу, пытаясь разыскать Мэри, даже подъехала к ее дому, но свет в окнах не горел. Мне оставалось надеяться, что она благополучно добралась до дома. Я хватаю телефон и со скоростью звука печатаю Лилии сообщение, чтобы позже мы встретились и заехали к Мэри, а потом прямо в ночной растянутой майке и носках спускаюсь вниз по лестнице.
– Ну что, повеселилась вчера? – спрашивает папа, увидев меня на пороге кухни. Пэт, разумеется, еще дрыхнет. Обычно и в выходные, и в будни он просыпается не раньше полудня.
Я быстро обнимаю папу. Он у нас всегда был крупным. Подходящее телосложение для папы. Всегда приятно обвить его руками и прижаться.
– Не особо, – отвечаю я, хотя вчерашний вечер прошел хуже некуда. Конечно, не только по моей вине, но все равно мне неловко, что оставила ее одну в лабиринте. Если бы я была рядом, все это дерьмо с Ривом никогда бы не случилось. Иначе я сломала бы ему вторую ногу.
Я наливаю нам по чашке кофе. Мне нравится с молоком, а папа предпочитает черный с двумя ложками сахара. Я тайком кладу ему только одну, потому что папин врач считает, что ему следует сбросить вес. Папа ставит на стол тарелки, масленку и банку с клубничным желе. Я люблю есть вафли именно с желе, а не с сиропом, и сворачиваю их конвертиками.
– Ну что, приходили к нам какие-нибудь детишки за сладостями? – спрашиваю я.
– Только две девчушки с нашей улицы.
Я плюхаюсь на стул.
– И в кого они нарядились?
Папа горбится над тарелкой. Это его классическая поза во время еды.
– В принцесс, наверное. Не знаю. На мой взгляд, они выглядели, как розовые диско-шары.
– Ненавижу розовое, – говорю я. – Оно оскорбляет мою внутреннюю Глорию Стайнем[2].
– Неужели нигде в мире больше не осталось маленьких девочек, которые хотят нарядиться в автогонщиков или докторов? – Я поднимаю крышку масленки и хмурюсь. Вся поверхность масла засыпана какими-то крошками, а дно испачкано старыми масляными потеками. Давненько ее не мыли. Я беру нож и соскребаю брусок с мусорную корзину и достаю из холодильника новую пачку. Пусть пока полежит на оберточной бумаге. Папа поднимает голову.
– С тобой все в порядке?
– Да, – отвечаю я и тянусь за желе. Банка липкая, крышка не завернута. Это работа Пэт, он всегда ест арахисовое масло и желе, когда под кайфом. Я с грохотом ставлю банку на стол.
– В чем дело, доченька?
– Ни в чем, – отвечаю я, хотя и очень расстроена. – Как твоя лодка? Закончишь ее на этой неделе?
Папа кивает.
– Парень, который ее купил, даже не будет на ней ходить в море. Он повесит ее на стену своего пляжного домика. Разве не придурок? Ухнуть столько денег на декор. Хотя лодка получилась очень ходкая.
Я его не слушаю, а оглядываю нашу кухню. Выглядит она ужасно. В мойке гора немытой посуды, столешница завалена старыми газетами и рекламными буклетами, дверца духовки заляпана чертовым чили.
Папа допивает остатки кофе.
– Катрин, ты не доложила мне сахара. – Он отодвигается от стола, и я замечаю, что у него на ногах.
– Пап, это еще что такое? – Я начинаю хохотать. – В этом нельзя появляться на людях!
Он смущенно смотрит на меня. Я показываю на его ноги. На одну он натянул спортивный черный гольф, а на вторую – светло-голубой носок из тех, что носят с костюмами.
Папа пожимает плечами и тянется к сахарнице.
