Лукашик почувствовал себя как-то увереннее. Можно хоть немного отдохнуть душою после бесконечного страха, постоянного ожидания нападения с воздуха или земли. Правда, с воздуха их и тут никто не прикрывал, но у Лукашика уже выработался какой-то инстинкт предвидения. Он мог с уверенностью сказать, что если над головами два дня подряд висели самолеты, то на третий будет хоть небольшая, но передышка. С чем это связано, нельзя было объяснить, так как не все законы войны научился разгадывать и понимать этот слишком штатский боец Лукашик, как назвал его сержант Букатов.
Важно было одно: они отгородились от противника рекой; подступы к ней простреливаются, им дали пушки-сорокапятки. Правда, Лукашик скептически смотрел на эти пушечки, которые дюжий человек мог, казалось, взять за хобот и сбросить с берега в речку. А если немцы подкатят несколько добрых пушек, двинут танки, — тут будет слишком жарко.
— Эй, хлопцы! — послышался рядом голос Чижова,— Пошли искупаемся.
— Вода холодная,— отозвался кто-то.— Иди сам.
Над песчаным бруствером поднялась голова сержанта Букатова.
— Купаться не разрешается! — крикнул он.— Умыться можно, только не всем сразу.
Медленно всходило солнце. Красный слепой его диск нехотя отрывался от земли, прячась за далекие полосы тумана на горизонте. Над рекой тоже висела редкая завеса белесого тумана, она застилала весь правый берег и доходила почти до самого леса.
Было непривычно тихо, веяло чем-то мирным, что не раз и не два встречалось в жизни. И показалось Лукашику, будто пришел он с хлопцами на рассвете косить приречный луг; косы у всех острые, в торбе у каждого есть чем подкрепиться, мускулы играют молодой силой. И хочется скорее, подвернув штанины, ступить в ледяную росистую траву, размахнуться косой и взять первый широкий прокос, чтобы потом гнать и гнать его, пока коса не сядет, пока на спине не выступят соленые пятна пота. Тогда отобьешь косу, поплюешь в ладони — и снова прокладываешь себе дорогу, слышишь, как со свистом подрезает острое лезвие податливую траву, как слева высоким душистым валком ложится она на землю.
А потом, когда пригреет солнце, так приятно выкупаться в прохладной воде, освежить разгоряченное работой тело, с аппетитом поесть сала с хлебом, запить кислым молоком из кринки и прилечь на часок поспать. Крепок, здоров сон на свежем душистом сене! Проснешься — усталость как рукой сняло, и снова готов махать косой до седьмого пота, до другой росы...
А теперь... Они будут косить пулями, их будут косить, и неизвестно еще, кому суждено выбраться отсюда не подрезанным неумолимой косой судьбы...
Его раздумья перебил Солоневич. Он с кряхтеньем ввалился в окоп возле Лукашика, осыпав целую кучу песка.
— Ну, брат, и помылся! Что твоя баня,— говорил он, довольно растирая руками синеватые заросшие щеки, приглаживая стриженые, с сединой, волосы. Потом надел пилотку, подпоясался и обтянул влажную гимнастерку.— Иди, смой грехи, сразу на душе легче станет. Я тут посторожу.
На реке слышались смех, плеск, веселые, возбужденные голоса, хлопанье по голым спинам.
Лукашик съехал с обрыва и сразу ботинками залез в воду. Видно, у самого берега было довольно глубоко — вода стояла темная, неприветливая, хотя и спокойная.
Не успел Лукашик намочить руки, как сверху закричали, чтобы все возвращались.
— Скорей, скорей! — далеко разносилось над водой.— Занять свои места-а!
Кругом было тихо. Лукашик, осыпая песок, покарабкался наверх, мысленно ругая начальство, которое никогда не даст сделать того, что тебе хочется.
Но как только он выбрался наверх, сразу услышал вдали неясный рокот моторов. И самое странное, что рокот этот доносился с востока. «Неужели свои? Неужели?.. — спрашивал себя Лукашик.— А что, если... Нет, не может быть!»
Никто из бойцов не мог сказать ничего определенного: пожимали плечами, гадали, спорили.
Лукашик занял свое место возле Солоневича. Навалившись грудью на заднюю неприкрытую бруствером стенку окопа, он напряженно вглядывался в дорогу, но ничего не мог различить. А гул нарастал, явственно приближался. Уже было ясно, что ревут мощные танковые моторы. Только чьи?
Окопы ожили: все бегали, суетились. Еще одна искра, и вспыхнула бы паника.
— Наши! Наши! — прокатилось по траншее.
Это немного успокоило людей. Напряженность спадала, а с нею и бдительность. Многие вылезали из окопов, сидели на брустверах. Артиллеристы, разместившиеся за первой цепью пехоты, теперь очутились впереди и не знали, что делать: поворачивать свои пушки или нет.
— Вон они! — крикнул вдруг Солоневич, который стоял рядом с Лукашиком, вглядываясь в дорогу.
Он хотел еще что-то добавить, но все звуки перекрыла резкая команда: «К бою!»
Она, как ветер, сдула всех в окопы. На миг стало тихо, только гул все нарастал, приближался, слышен был уже железный перестук траков и скрежет гусениц.
Танки неожиданно выскочили из-за пригорка и сразу веером начали расходиться по полю, охватывая мощными клещами площадку с траншеями над речкой.
Теперь для всех стало ясно, что это не свои.
