Нет, это бред. Они же спят вместе, значит, как минимум привязанность у Ника к Маше есть. Я не могла представить себе ситуацию, в которой Исаев поднял бы на меня руку.
Маша не расплакалась. Она десяток долгих мгновений презрительно смотрела на Ника, потом развернулась и быстро вышла из Главного зала.
К Никите подошла профессор Разумовская и без всяких криков сказала ему что-то, но я не услышала. Тот кивнул и вышел следом за Челси.
По-моему, после хлопка только я вскочила на ноги, выронив вилку. Остальные остались сидеть, раскрыв рты. Милена до сих пор так и не закрыла свой.
Да что же это за пиздец такой?
За пару минут до этого Исаев приземлился рядом со мной, быстро прошептал на ухо вместо приветствия: «Ты не возражаешь?» и сунул язык мне в рот, как будто вчера не кричал на меня в коридоре.
Даже если бы я возражала, у меня не оставалось времени об этом сказать.
А за пару минут до этого пришел Никита и привычно махнул мне.
Ник смотрел на меня как обычно, и я вздохнула с облегчением — все-таки Челси вчера наговорила ерунды от обиды.
Может, она сказала то же самое Никите? И что, он снес ей пол-лица за эту глупость? Несмертельная же шутка, можно сказать, безобидная.
Башка раскалывалась.
Нужно было что-то сказать Исаеву в ответ, по крайней мере, что он не может вот так бесцеремонно облизывать меня на глазах у всех. Но Исаев, кажется, еще не отошел от увиденного только что. И я тоже.
Нужно было побежать за Челси и одновременно найти Ника.
Как он мог ее ударить? Да, Челси палец в рот не клади, она не лезет за словом в карман, но она же вдвое слабее него, она девушка, и Ник всегда заботился о ней. А еще он третий год подряд пихает в нее свой член. Ну хоть что-то из этого должно было его остановить!
— А что, старостам раздали какие-то новые привилегии, а нам не сказали? — отмер первым Чернорецкий. — Хьюстон, ты почему ничего не говорил? — строго посмотрел он на Рому. Тот помотал башкой. Было видно, что и самому Чернорецкому не очень смешно, но он хотя бы разрядил обстановку.
Я сделала шаг к выходу, но Исаев крепко ухватил меня за руку.
— У нас эликсирика, не забыла? Залесский раскудахтается, где его любимая Елизарова, если не придешь. — Он сделал паузу и серьезно добавил: — Что бы там у них ни случилось, я бы Чумакову пока не трогал.
Пришлось признать его правоту. Мне не хотелось бы зрителей после такого.
— Мы не договорили, Елизарова, — напомнил Исаев, шагая за мной вниз по лестнице. — Ты что-нибудь решила? Будешь навещать меня в Новемаре?
— Тебя ведь могут оправдать, — осторожно предположила я, незаметно вытерев вспотевшие ладони о юбку.
— А могут не оправдать, — коротко и легко сказал он.
Я не к месту вспомнила его твердые пальцы между своих ног и ускорила шаг.
— Твой отец не сможет тебе помочь?
Исаев невесело хмыкнул, почесав щеку.
— А вдруг это я убил? — почти соблазнительно прошептал он, словно дразня меня. — Мой отец всегда говорил, что закон един для всех. Так что меня будут судить, и если осудят — отправят в камеру. Отец не перестанет меня любить, но из тюрьмы он меня вызволять не будет. Да я и не рассчитываю. Это ведь правильно.
— Но почему? Если ты невиновен. Или все-таки виновен? — я осмелилась взглянуть ему в глаза и увидела в них лихорадочный блеск.
— А я смотрю, тебя не пугает моя вероятная виновность, Елизарова, — вкрадчиво прошептал Исаев, как будто мы собирались заняться сексом, а не спускались вместе со всеми в подземелья.
Я не ответила. Потому что стыдилась признаться в этом даже самой себе.
Но Исаев и не настаивал на ответе.
После пары я первым делом направилась в наш туалет. Просто не могла думать ни о чем другом.
У пятикурсников эликсиры в расписании стояли сразу после нас, но Никиту в их небольшой толпе я не увидела. Наверное, до сих пор у Юстины. Интересно, когда-нибудь было в истории Виридара такое, что аж двух старост за год лишают повязки?
Челси сидела на полу туалета под окном. Сигарета в ее пальцах дрожала, по лицу текли слезы, но сама она не издавала ни звука и смахивала на бездомную собаку.
— Свали, Елизарова, — хрипло огрызнулась Маша, не глядя на меня.
— Челси…
— Уебывай, — раздельно повторила она и переломила сигарету надвое. Затем вытащила из пачки следующую и сунула в рот.
Я не двинулась с места и дождалась, пока Челси поднимет на меня глаза.
— За что он тебя ударил?
— За правду, — она вытерла лицо тыльной стороной ладони и исступленно улыбнулась.
— За какую еще правду? — задохнулась я от возмущения. — Это же Никита, за какую такую правду он мог поднять руку на женщину? Это точно был он?
Существование Перевертыш-эликсира еще никто не отменял.
— За ту, которую скрывал долгие годы. За какую же еще. У него крыша поехала. Я так и думала, что скоро поедет. По нему видно было.
Ее одолела икота, и по лицу снова потекли слезы.
Я быстро подошла к Челси, плюхнулась на колени и обняла ее. Она сама не знала, что несет. Нет такой правды, за которую можно ударить близкого человека.
— Ты же его любишь, да?
