Я ожидал – боюсь, не без оттенка самодовольства – увидеть, как она потрясена. Однако Джулия секунд десять следила за самолетом, следила с любопытством, но без особого удивления, и кивнула:
– Я читала про аэро-планы у Жюля Верна. Конечно, вы их уже построили. Я хотела бы, пожалуй, прокатиться на аэро-плане. Их много?..
И она опять повернулась к тому, что действительно потрясло ее: к испещренным окнами скалам Манхэттена.
– Порядочно, – ответил я, рассмеявшись про себя: так мне и надо.
Сойдя с катера, мы пересекли маленький парк Бэттери и очутились на улице – и Джулия внезапно застыла, прижав руку к груди. Сперва мне подумалось, что она ошеломлена близостью домов-башен, видом узкой улицы, забитой пешеходами и машинами, ревом уличного движения, к которому добавлялся еще и оглушающий стрекот отбойных молотков. Но нет, Джулию околдовали вовсе не здания и не машины, а люди, обыкновенные люди, спешащие мимо. Пристально всмотревшись, я понял, что поразила ее не одежда, – я вспомнил трепетное чувство, охватившее меня при первом столкновении с живыми, из плоти и крови, людьми 1882 года, и мне померещилось, что на лице Джулии я вижу такое же до головокружения острое изумление. На острове, у подножия статуи Свободы, она была еще слишком занята собственными переживаниями, и пассажиры с катера показались ей, скорее всего, ненастоящими. А теперь она, как я некогда, заметила людей вокруг себя – а они не замечали ее, они бежали по своим делам, переговаривались между собой, живые люди, отделенные от ее эпохи без малого целым столетием… Она опять побледнела, слова замерли у нее на губах: ей было страшно.
Мы прошли короткий квартал вверх по Бродвею.
– Вы знаете, где мы сейчас находимся? – спросил я.
Вопрос смутил ее, будто речь шла о каком-то городе за границей, где она в жизни не бывала. Она старалась догадаться, вертела головой туда и сюда, потом обернулась ко мне, все еще не оправившись от испуга, но уже улыбаясь:
– Нет, не знаю.
– В начале Бродвея.
– Быть не может! – вырвалось у нее. Она посмотрела еще раз в одну сторону, в другую, и улыбка исчезла с ее губ. – Но, Сай, тут же нет ничего знакомого. Ничего, к чему я…
– Погодите, – прервал я, взял ее под руку и провел еще два квартала. И вдруг Джулия сама замедлила шаги, в изумлении поднесла руку ко рту, уставившись на противоположную сторону улицы. Еще пятьдесят метров, и мы остановились у края тротуара, лицом к малюсенькой церкви Троицы, почти затерявшейся на дне ущелья из стекла и бетона. Джулия медленно запрокинула голову, поднимая взгляд все выше, выше, к вершинам башен, которые попросту задавили здание, когда-то самое высокое на всем Манхэттене – Манхэттене, каким она его знала.
– Мне не нравится, Сай! – наконец сказала она. – Не нравится видеть Троицу такой… такой убогой. – Она бросила еще один взгляд на далекое небо над крышами домов-гигантов. Когда она опять обернулась ко мне, на губах у нее вновь играла улыбка. – Но я хотела бы подняться на самый верх какого-нибудь из этих зданий. – Зажмурившись на мгновение, она притворилась, что замирает от высоты. – По крайней мере, Бродвей все такой же шумный… Чудно-то как, нигде ни одной лошади… – И только тут она заметила очевидное. – Сай, что это? Все почему-то едут в одну сторону!..
На углу мы сели в такси, и, пока ехали на восток к Нассау-стрит, я попытался объяснить ей принцип одностороннего движения. Джулия с любопытством осматривалась в машине, а я, понизив голос, чтобы шофер не расслышал, сказал:
– Вот это и есть автомобиль.
– Знаю! – Джулия тоже понизила голос. – Я вспомнила рисунок, который вы мне показали. Я их сразу узнала, как только увидела. Мне нравятся авто-мобили. – Она пощупала сиденье. – Как здорово! Интересно, что сказала бы тетя Ада… Ой, смотрите! – Палец ее уперся в заднее стекло: она заметила следующую за нами красную малолитражку. – Какая прелесть! И правит, смотрите, правит женщина! Я тоже хочу такую!.. – Такси затормозило перед светофором на Нассау-стрит; как раз погас зеленый и зажегся красный свет, и Джулия сразу догадалась, в чем дело. – Остроумно! Не понимаю, почему же мы до этого не додумались…
На углу Нассау-стрит и Парк-роу мы ненадолго сошли – я попросил такси подождать у тротуара.
– Вон там, Джулия, раньше стоял отель «Астор». – Я показал вдоль Парк-роу в сторону Бродвея. – А там почтамт.
Джулия послушно смотрела, куда я показывал, и кивала в подтверждение, что слышит меня; однако в тот момент, по-моему, она еще не была в состоянии отождествить увиденное с «Астором» или почтамтом. Потом послышался радостный возглас – она заметила ратушу и здание городского суда, ничуть не изменившиеся с тех пор, как мы их в последний раз видели, и поняла, что парк на той стороне улицы – это парк ратуши. Парк, насколько я мог судить, тоже ничуть не изменился; если и произошли какие-нибудь мелкие перемены, – наверно произошли, – они ускользали от нашего внимания. Джулия, не в силах отвести взгляд от той стороны, улыбалась неподдельно, но, пожалуй, неуверенно; на короткий миг в глазах у нее блеснули слезы.
