– Собираюсь. Но не сразу же. Вот погоди, место в желудке немного освободится, тогда и приступим ко второму этапу уничтожения. Здесь, ежик, тактика важна! И стратегия тоже! А тарелки я сам помою!
Судя по выражению лица, намерения у мужа были серьезные. Инга уступила тарелки без боя и села за стол на теплую табуретку, с которой только что встал Павел.
Допрос с пристрастием продолжался.
– А потом, после футбола?
– Потом я фотографии смотрела. Те, которые мы с тобой уже смотрели несколько дней назад, помнишь?
– Помню, – кивнул он в ответ. Интонация была полувопросительной.
– Знаешь, какие-то странные у меня ощущения от этих фотографий. Кажется, как будто я немножко что-то помню. Море помню, парк в Алуште помню, и хорька этого, Кузю… То есть, енота Кузю, который меня за палец укусил. В общем, все то, что ты мне рассказывал в прошлый раз, я теперь как-то по-другому воспринимаю… Как будто сама вспоминаю… Понимаешь?
– Понимаю, – кивнул Павел. – Это хорошо.
– Да ерунда все это, – отмахнулась Инга от его одобрительной интонации. – На самом деле это ведь я вспоминаю не то, что было, а то, что ты мне рассказал. Потому что ничего такого, чего бы ты не рассказывал, вспомнить не могу.
– Ну, не сразу же. Постепенно вспомнишь. Это вопрос времени. Не переживай, ежик.
Инга встала, подошла к окну и некоторое время смотрела на снег. Редкие хлопья падали вниз с черного беззвездного неба, зависая в воздухе, как в замедленной съемке. Опускались на землю так неторопливо, что казалось, через секунду этот спуск окончательно прекратится и снег, не успевший долететь до земли, так и останется висеть в воздухе. Заснет летаргическим сном и будет до самого утра украшать черноту неба своим холодным серебряным блеском. Каждая снежинка – как маленькая сверкающая звезда.
– Паш, – спросила Инга, с трудом отводя почти неживой взгляд от окна. – А ты всегда меня называл ежиком?
Он замер на минуту и даже выключил воду, почувствовав странную важность этого глупого вопроса. Вытер руки о полотенце, подошел к ней и слегка обнял за плечи.
Инга отстранилась.
– Я называл тебя ежиком не всегда. Я ежика только сегодня придумал. Утром. Помнишь, когда ты колючей стала. А раньше я называл тебя по-всякому. За три года у тебя был добрый десяток имен.
– Каких?
– Ничего выдающегося. Зайка, киска. Вишенка, – Павел усмехнулся: – «Пошлейший гербарий и зоосад обрушивал он на ребенка», как сказала одна известная писательница. Белкой звал одно время.
– Почему белкой? Я что, орехи грызла? Или в рыжий цвет прокрасилась?
– Да нет, вроде. В рыжий цвет ты никогда не красилась. Я не помню уже, почему. Давно было.
Инга кивнула и слегка сжала его пальцы. Напрасно она спросила. Ведь знала заранее, что ему будет больно. Он совершенно спокойно относился к тому, что она забыла всю свою жизнь. Но никак не мог смириться с тем, что она не помнила каких-то мелочей, которые касались их двоих и в прошлом были исключительно важными для обоих.
Романтик.
Павел провел легонько по ее волосам, слегка коснулся ладонью щеки. Инга прикрыла глаза, принимая его прикосновение.
– Не переживай, – сказал он тихо и снова отправился к раковине греметь посудой.
Она поймала его взгляд, и стало совершенно понятно, что успокаивал он не столько Ингу, сколько себя самого.
Все-таки, зря она спросила. И на падающий за окном снег так долго смотрела тоже зря. Наверное, эти несколько минут ее незримого отсутствия Павел сходил с ума от ревности к снегу. Захотелось подойти, обнять, обхватить сзади руками и прошептать, какой он глупый. Какой он большой и ужасно глупый. Дождаться, пока он обернется, вытрет руки о полотенце, уткнуться ему под мышку и дышать его запахом, позволяя перебирать пальцами волосы, позволяя касаться губами макушки и прижимать к себе все сильнее и сильнее – так, чтобы стало трудно дышать. А потом…
Инга знала, что не сможет. И это тоже был вопрос времени. Нужно потерпеть, переждать немного – и все образуется. Непременно образуется. Не переживай, ежик…
Под шум воды из крана семейный ужин закончился. Они еще долго пили чай, изредка перебрасываясь ничего не значащими фразами. Павел рассказывал о работе, Инга слушала и постоянно ловила себя на мысли, что на самом деле не слушает. Не слушает, а снова думает о том, о чем думала весь день. Рассеянно кивала, улыбалась, когда казалось, что надо улыбнуться, и ничего уже поделать с собой не могла.
Замолчав, Павел вдруг с глухим стуком опустил на стол недопитую чашку. Чай расплескался, образовав на белой поверхности стола медового цвета лужицу с неровными краями. И лицо у него в этот момент стало каким-то чужим и почти незнакомым. Инга даже не успела как следует испугаться этого незнакомого лица Павла Петрова, потому что он задал вопрос, которого она от него никак не ожидала:
– Ну скажи же наконец, что случилось?! Инга! Или ты думаешь, я совсем слепой, ничего не замечаю? Не чувствую, думаешь? Вареников налепила она! Весь день, подумать только, вареники лепила! Телевизор она смотрела! Футбол, вот ведь! Да что у тебя здесь произошло, пока меня не было?
– Извини, – пролепетала Инга.
