«Между Небом и Грехом» – это захватывающий и эмоциональный роман, действие которого проходит в период Промышленной Революции в Великобритании, в эпоху просвещения. Послушница Агата настоящая проблема для всего монастыря, она своенравная, постоянно нарушает правила, но тем не менее, её родители сделали всё возможное, чтобы она не смогла покинуть святые стены. В один из дней пастор не является на собственную проповедь и толпа взволнованных послушниц отправляет её проведать его. Агата впервые сталкивается лицом к лицу со смертью. Пастор мертв. Кажется, что несчастный случай, но на сердце Агаты неспокойно. Спустя несколько недель, в монастырь прибывает новый пастор – отец Доминик, своей внешностью он вызывает трепет всех послушниц, Агата – не исключение. «Распутать клубок тайн. Понять свое предназначение. Совладать с вечным искушением».
То ли оплошность, то ли случайность, то ли и вовсе воля злого рока. Неизвестно, что стало отправной точкой в цепи трагических событий, навсегда разделивших этот мир на
Безлунная ночь окутывала город, бросая свои уродливые тени на узкие улочки и пустующие аллеи. Вдали маячил свет полуночников, но здесь, в тихом переулке, царил едва ли не первозданный мрак.
И вдруг, словно из ниоткуда, появилась фигура. Тень, переплетаясь с ночью, подобно двум пылким любовникам, двигалась бесшумно, являя собой воплощение духа тьмы. На фигуре длинный мешковатый плащ с капюшоном, обеспечивающий полную анонимность носителю.
Фигура преследовала цель. Мягко и беззвучно, словно хищник, ведущий добычу до удобного момента, чтобы после: с наслаждением вонзить свои клыки в горячую плоть, чувствуя, как с алой жидкостью перетекает жизнь долго, болезненно и неотвратимо.
Короткий вскрик, почти мгновенно заглушенный обтянутой перчаткой ладонью. Кинжал вошел межребер так сильно, что окровавленное острие с треском выглянуло с другой стороны. Мешком упавшее тело, несколько раз дернувшись в конвульсии, издало посмертный выдох.
– Даже скучно, что от меня ещё никому не удалось уйти, – ирония, сочащаяся из окровавленного рта, вытертого тыльной стороной ладони обтянутой кожаной перчаткой.
В тусклом свете единственного фонаря некто рассматривал запечатанный сургучной печатью конверт, усмехнулся, а после скрылся в тени заброшенного дома, прихватив с трупа кое-какие бумаги, запачканные ещё теплой кровью.
Спустя какое-то время раздался всплеск сточных вод и тело, напичканное камнями пошло ко дну.
Говорят, что с приходом технологического прогресса из мира вытеснялось нечто иного характера, нечто, что не все могут понять и принять.
В сердцах осталось место только для одной веры – во Всеотца, единственного Бога, которому позволено открыть своё сердце.
Привычный мир давно уже похоронен под руинами былого величия. С течением времени был разрушен хлипкий дом судьбы, и каждый нанёс удар по-своему извращённо: многие – своей жестокостью, ещё больше – своей покорностью.
Тщательно скрывались остатки, принадлежащие прежнему миру, а за раскрытие сулило ни что иное как –
Я внимательно слушала собственные звуки шагов, которые гулким эхом отражались от каменных стен старого монастыря.
Все это было так знакомо, но одновременно так чертовски непонятно, да простит меня Всеотец за ругань – порок, от которого избавиться мне не удалось.
Иногда мне нравилось быть здесь, в этом спокойном уголке, где я могла погрузиться в свои мысли или наоборот не думать ни о чем, но в другие моменты эти стены душили меня, не давая возможности вдохнуть полной грудью. Не знаю точно когда я в первый раз задумалась о побеге, но очень скоро поняла, что через высокие стены просто так не перемахнуть. Нужен был более точный, продуманный план.
Я вспомнила свою первую встречу с сестрой Долорес. Была середина осени, я переминалась с ноги на ногу, стоя в нерешительности перед огромными (как мне тогда показалось) дверьми монастыря. Она мягко положила руку мне на плечо и скрипучим хрипловатым голосом пригласила войти. Показала мне комнату, а после заперла, через время вернулась и велела переодеться. Мои вещи извне монастыря были сожжены, как любое напоминание о том, кем я была в прошлом.
Родители со мной даже не попрощались. Из крошечного окна, теперь уже своей комнаты, я смотрела, как они покинули территорию монастыря даже не обернувшись. А ведь они растили меня тринадцать лет, чтобы потом молча уйти, отрекаясь.
Со временем стало очевидно, что мы с сестрой Долорес слишком разные – одна из нас была образцом смирения и любви к Всеотцу, а я не могла свыкнуться с тем, что ужасные поступки были прописаны в святых текстах. Эта борьба была основной причиной наших напряженных отношений. И очень часто я оказывалась наказана именно сестрой Долорес. Остальные сёстры не были ко мне так суровы.
Настоятельница приходила в ужас каждый раз, когда меня доставляли в ее келью для очередного нравоучения из-за моих проступков. Но отказаться от меня она не могла, не тогда, когда родители сделали все, лишь бы я осталась в святых стенах.
Сомневаюсь, что моя дружба с соседским парнишкой оказалась причиной моего заточения здесь. Моя семья никогда не была настолько религиозной, готовой отправить единственную дочь за много миль в обитель духовенства ради того, чтобы, как им, наверное, показалось, порочная связь полностью растворилась силами молитв.
