– Конечно. Я хорошо ее знаю.
– Скажите, ведь именно эту картину хотела обсудить с вами Бернадетт?
Вместо того чтобы прямо ответить на этот вопрос, он спросил:
– А что, вам приходилось ее видеть?
Я на мгновение задумалась.
– Да нет, я видела ее репродукцию в одной книге по изобразительному искусству. Там в пояснительном тексте было сказано, что она пропала при бомбежках Будапешта во время войны.
– Вы правы, – медленно произнес он. – Мне об этом известно.
– А кто такие эти Рейхманны?
– Это богатая еврейская семья, которая до войны жила в Будапеште. Они принадлежали к банковским кругам, по крайней мере, до тех пор, пока режим Хорти не стал союзником нацистской Германии и для евреев не были введены запреты на все профессии, кроме тех, которые связаны с самым неквалифицированным трудом.
– А вы знаете, что с ними случилось потом? – Я закрыла веки, стараясь вытеснить стоящие перед глазами фотографии из книг по истории, которые я читала. Фотографии останков людей в лохмотьях и лежащие рядом кучи пустых ботинок.
– Их, как и многих других, погрузили на поезд и отправили в концлагерь Аушвиц. Все они там и умерли – отец, мать, трое детей. В живых осталась лишь младшая дочь Сара, которую спрятали соседи, когда за Рейхманнами пришли нацисты. – Он некоторое время молчал, и я представила, как этот мрачный молодой человек тщательно выбирает слова. – Сара Рейхманн – моя бабушка.
На меня вдруг навалилась тяжесть, словно я лежала, придавленная каменной плитой, не в состоянии сделать ни вдоха. Тут я вспомнила, что в таких случаях советовала Хелене сестра Уэбер. Вдох-выдох, вдох-выдох…
– Простите… – сказала я, осознавая, как неуместно и глупо это звучит.
– А вам известно, Элеонор, что во время войны нацисты конфисковывали личное имущество евреев, которых загоняли в гетто, а потом отправляли в концлагеря? Грабежи шли по всей Европе – они захватывали ювелирные изделия, серебро и произведения искусства. Некоторые из них удалось разыскать и вернуть владельцам, но большая часть ценностей теперь потеряна для тех, кто выжил. Произведения искусства на протяжении многих лет продавались в частные коллекции и украшали стены в домах, владельцы которых даже не подозревали, что картина – нечто большее, чем просто красивый портрет или пейзаж. Например, портрет прекрасной женщины в красном платье. Новые владельцы не видят на них кровь шести миллионов погибших евреев. Они даже не удосуживаются поинтересоваться, откуда взялись эти картины, или же знают об этом, но предпочитают помалкивать.
– Вы меня слушаете? – спросил он, и мне показалось, что голос его доносится откуда-то издалека.
– Да, конечно. Я вам перезвоню. Попробую еще раз поговорить с мисс Жарка.
– Понимаю. И, мисс Мюррей… простите, Элеонор. Речь идет вовсе не о деньгах. Поверьте, мне это нужно вовсе не ради обогащения.
Мы распрощались, и я завершила звонок, все еще сжимая телефон в онемевшей руке. За окном серое облако затянуло солнце, и в углах комнаты сгустилась темнота, словно стараясь спрятать от людских глаз все мрачные тайны, которые хранились здесь многие годы.
Я сидела за роялем и смотрела на портрет женщины в красном платье, размышляя, сколько людей видело ее здесь за все эти годы.
«Произведения искусства на протяжении многих лет продавались в частные коллекции и украшали стены в домах, владельцы которых даже не подозревали, что картина – нечто большее, чем просто красивый портрет или пейзаж. Например, портрет прекрасной женщины в красном платье. Новые владельцы не видят на них кровь шести миллионов погибших евреев. Они даже не удосуживаются поинтересоваться, откуда взялись эти картины, или же знают об этом, но предпочитают помалкивать».
Я услышала стук трости Хелены об стену, но все еще не в силах была сдвинуться с места. Меня бил озноб, и, казалось, леденящий холод пронизывал меня до костей. Я помнила лишь единственный раз в жизни, когда я так же словно окаменела. Это было в ту самую ночь, когда шторм забрал у меня отца, и я могла лишь сидеть на причале и беспрерывно вглядываться в стену дождя, уверяя себя, что, если буду внимательно смотреть, обязательно замечу его лодку.
Стук раздался снова, и я с усилием заставила себя встать. Как я хотела бы, чтобы появилась путеводная звезда, призванная указать мне путь, дать понять, что я должна сказать этой женщине, которую, как мне казалось, я хорошо знала и, что греха таить, несмотря на все наши перепалки, успела полюбить. Я уже подумывала позвонить Финну в Нью-Йорк, но все же не могла отделаться от мысли, что, возможно, существует какое-либо другое объяснение, помимо очевидного, и что Хелена не повинна ни в каких злодеяниях. Хотелось верить, что есть вполне благовидная причина, по которой произведения искусства, когда-то принадлежавшие состоятельной еврейской семье, висят на стене в доме Хелены, но она при этом почему-то вынуждена лгать, утверждая, что привезла все эти картины из своего маленького домика в Будапеште.
