Миниатюрный силуэт матери стоял перед высоким платяным шкафом, украшенным золотой резьбой, а рука будто бы не желала дергать за ручку. Она хотела растянуть это мгновение – просто побыть в доме, все еще надеется, что отец пошутил и ничего не происходит, а я про себя уже молилась, чтобы из непроглядной темноты шкафа не показалось лезвие.
Последующие действия происходили будто бы в замедленной съемке – мать открывает шкаф, осторожно, словно пробуя темноту на предмет чего-то опасного, протягивает внутрь руку и после вынимает оттуда ножны, а из них – полуторный ангельский меч.
«Война», – промелькнуло в моей голове. Сердце бешено заколотилось в груди. Все тело будто бы парализовало, и я не могла сдвинуться с места. Война. Какое ужасное слово для целой семьи, в которой воевать обязаны все, кроме детей. Мы оставались сами на себя, одни.
Как отвратительно и глупо. Мы ведь не смертные. Мы не должны устраивать резню, иначе чем мы тогда отличаемся от простых смертных? Еще тогда я поняла, что существенного различия в наших поступках нет. Мы просто обладаем силой, знанием, вечной жизнью. Не больше.
Горькая обида во мне кричала и терзала сердце. Боль. Жгучая, режущая и пронзающая саму душу. Было ощущение, словно саму ранили ангельским клинком в грудь и медленно вытягивали жизнь.
Последующие дни казались вечностью. Я играла с Эмми, периодически ровным взглядом провожала Катрин и еще парочку архангелов в доспехах и все молилась, чтобы родители вернулись целыми. Даже отца я была бы рада видеть, только пусть скажет, что все позади и мы вновь дружная семья. Что наши вечера снова продляться, что будет травяной чай, потрескивающий камин и завораживающие песни матери.
К сожалению, судьба решила иначе.
Я помню, как сидела дома в нашей спальне с Эмми. Мы читали сказки и легенды, стараясь отвлечь себя от тревожных мыслей.
– И вот гора разверзлась, а оттуда показался ма-аленький сурок, который и пугал такого же маленького, как и он сам херувима, – улыбнулась я, следя пальцем за текстом и Эмми рядом рассмеялась.
Звенящий голосок прервал громкий хлопок открывающихся и ударяющихся о стену дверей. «Что-то не так», – сразу подумалось мне. Руки похолодели и задрожали. Я даже не уследила, что за мной, сорвавшейся с места, тут же побежала и Эмми. Если бы только знала, что произошло.
Быстро сбежав по лестнице вниз, я увидела, как отец вносит в дом на руках маму. Закрыть бы глаза и не видеть этого. Не знать, что произошло с ней, верить, что вернется. Тогда незнание мне показалось лучшим вариантом, чем понимание произошедшего.
– Она ранена? – спросила я с надеждой в голосе.
«О, Великие Силы, прошу, пусть она будет просто ранена», – молилась про себя, не допуская, не давая думать о том, что это конец, что стены поместья более не услышат ее мелодичного голоса и звонкого смеха. Я не хотела терять столь дорогого человека. Однако по слезам Катрин все поняла. Сестра никогда не плакала прилюдно, ровным счетом, как и отец, но сейчас и на его лице оказались слезы. Ноги стали ватными, а голова тяжелой.
Смерть. Отец часто повторял, что она когда-нибудь придет за всеми, но почему именно за мамой? За что?
Я не помнила, как, но откуда-то во мне нашлись силы, чтобы подойти к ним.
Отец положил мать на диван, после чего подошел ко мне. Кажется, он хотел спросить, как я, и прикосновение руки вывело меня из оцепенения. Будто бы со рта сняли повязку и дали возможность говорить. Точнее кричать.
– Какого черта ты не защитил ее!? – накинулась я на отца со слезами на глазах.
Для меня самой это было неожиданно, но гнев и печаль захлестнули с головой, абсолютно не давая подумать.
– Какого черта ты вообще отправил ее на эту проклятую войну!? – я буквально задыхалась от горя и слёз.
– Нет! Мамочка! Нет! – я и забыла, что рыжик побежала следом за мной.
Забыла, что она тут.
Эмс подбежала к дивану, после чего заплакала, как никогда в жизни. Она брала маму за руку, только и делая, что крича:
– Мамочка, прошу! Проснись! Не спи, открой глаза, я по тебе скучала! Пож-жалуйста… П-проснись… Мамочка… – с каждым словом ее голос становился все тише и глуше от слез, что душили и не давали сказать и маленького слова.
Кажется, я уже никогда не забуду этот крик и всхлипы. Я должна была ее успокоить, но вместо этого кинулась в гневе к отцу. Будто хотела защитить маму от него, но было поздно.
Непроизвольно, в каком-то состоянии аффекта, словно так и должно было быть, я со всей силы, наотмашь ударила его по щеке.
Пожалуй, это один из немногих поступков, за который мне невероятно стыдно перед отцом. Почему-то разум не принимал в расчет то, что он ее любил. Тогда мною двигал один гнев. Змеем искусителем он шептал, что именно отец тогда пришел домой, отправляя мать на битву, он говорил, что пасть в битве за Рай – честь для настоящего ангела. А мама любила и потому верила.
Я захотела вновь ударить отца, но и замахнуться не успела, ибо почувствовала, как невидимая сила откидывает к стене и впечатывает так, что, будь я простым смертным, то тут же переломала бы все ребра.
