На мгновение она замерла, сердце гулко стучало о ребра. Шагнуть за эту дверь — значило переступить невидимую черту, отделявшую ее респектабельный мир от мира теней, греха и опасных тайн. Что сказала бы тетушка Агата, увидев ее здесь? Что подумали бы ее коллеги, мистер Грэм? Да и сам Дэш… Но воспоминание о ледяных глазах нападавшего и его безжалостных пальцах на ее горле отмело последние сомнения. Страх был сильнее стыда.
Собрав остатки решимости, Вивиан подняла руку и неуверенно дернула за витой шнурок старинного колокольчика рядом с дверью. Мелодичный, чуть дребезжащий звон нарушил ночную тишину, и почти сразу за дверью послышались тяжелые шаги. Замок щелкнул, и дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы в щель просунулась голова — крупная, бритая голова мужчины с непроницаемым лицом и тяжелой челюстью. Он молча окинул Вивиан оценивающим взглядом — ее дорогое, хоть и помятое, пальто, модную шляпку, сбившуюся набок, бледное лицо и, главное, ту отчаянную решимость, что горела в ее глазах.
— Мне нужно срочно видеть Мадам Роусон, — голос Вивиан прозвучал хрипло, но на удивление твердо. — Скажите, что это Вивиан Харпер.
Имя, похоже, было ему знакомо. Швейцар (ибо это, несомненно, был он, хоть и без привычной ливреи, скорее похожий на вышибалу из портового кабака) помедлил секунду, затем молча кивнул и распахнул дверь шире, пропуская ее внутрь.
Она шагнула в полутемный холл, и ее тут же окутал густой, душный воздух, резко контрастирующий с промозглой сыростью улицы. Здесь пахло тяжелыми, сладковатыми духами — жасмином, розой, мускусом, — смешанными с запахом дорогого табака, пропитавшего бархатные портьеры, и едва уловимым ароматом пролитого вина или бренди. Тусклый свет единственной газовой лампы в бронзовом плафоне выхватывал из мрака фрагменты обстановки: мягкий ковер с восточным узором, заглушавший шаги, зеркало в массивной золоченой раме, отражавшее искаженные тени, резные ножки столика у стены. Из-за тяжелых портьер, отделявших холл от внутренних покоев, доносился приглушенный гул голосов, тихий смех, едва слышные звуки фортепиано — жизнь здесь продолжалась и в этот поздний час, скрытая от посторонних глаз.
Швейцар молча указал ей на обитый потертым зеленым бархатом диванчик у стены и исчез за одной из портьер. Вивиан осталась ждать, чувствуя себя невероятно неуютно и чужеродно в этой атмосфере приглушенной роскоши и порока. Она плотнее запахнула пальто, стараясь не думать о том, кто еще мог находиться за этими тяжелыми занавесями.
Прошло несколько минут, показавшихся ей вечностью. Наконец, портьера снова отдернулась, и вместо швейцара появилась горничная — молодая девушка в строгом черном платье и белоснежном накрахмаленном переднике, с бесстрастным лицом. Она молча кивнула Вивиан и жестом пригласила следовать за ней.
Они прошли по длинному, тускло освещенному коридору, где ковер был еще толще, а воздух — еще гуще от смеси ароматов. Вивиан старалась не смотреть по сторонам, но краем глаза улавливала приоткрытые двери, ведущие в комнаты, обставленные с показной, кричащей роскошью — альковы с тяжелыми балдахинами, зеркала, мягкие кушетки.
Наконец, горничная остановилась перед дверью в конце коридора, отличавшейся от остальных — из темного полированного дерева, без лишних украшений. Она тихо постучала и, услышав негромкое «Войдите», приоткрыла дверь, пропуская Вивиан вперед, а сама тут же бесшумно исчезла.
Вивиан шагнула внутрь и замерла на пороге. Это была не спальня и не гостиная для приемов, а скорее, кабинет или личный салон хозяйки. Комната была обставлена дорого, но со вкусом, без той вульгарной помпезности, что сквозила в остальном доме. Стены были обтянуты шелком глубокого винного оттенка, на полу лежал мягкий персидский ковер. В камине из темного мрамора тихо потрескивал огонь, освещая резной письменный стол, несколько удобных кресел, обитых бархатом цвета мха, и книжный шкаф, заполненный рядами книг в кожаных переплетах. В воздухе пахло воском, старыми книгами и тонкими французскими духами.
У камина, в одном из кресел, сидела Мадам Роусон. На ней был длинный пеньюар из тяжелого темно-зеленого шелка, расшитый золотыми драконами, из-под которого виднелся край тонкой батистовой сорочки. Ее волосы цвета красного дерева были аккуратно уложены даже в этот поздний час, а на пальце сверкал неизменный рубин. Она держала в руке тонкий бокал с янтарной жидкостью — вероятно, бренди — и медленно подняла голову, когда Вивиан вошла.
На ее лице мелькнуло нескрываемое удивление, сменившееся острым, проницательным любопытством. Она отставила бокал и медленно, не отрываясь, окинула Вивиан взглядом с головы до ног, задерживаясь на ее бледном, испуганном лице, растрепанных волосах, смятом пальто. Ее карие глаза сузились, словно она пыталась прочесть всю историю по этим немым знакам. Во взгляде ее не было осуждения, скорее — трезвая, почти циничная оценка ситуации и, возможно, едва уловимая тень… беспокойства? Или просто профессионального интереса к неожиданной драме?
