Люди сегодня проснулись взволнованными. Прошел слух, что на остров прибывает какое-то высокопоставленное лицо. Наиболее смелые даже стали складывать свои немногочисленные пожитки. Вместо раздачи муки вся комендатура по струнке выстроилась вдоль берега в ожидании важного гостя. Народ, измученный двухдневной задержкой продовольствия, выползал из леса. Приехал губернатор Томска. Он был в сопровождении своей собственной охраны. Местные охранники и те, что прибыли с большой земли, обнюхались и состыковались в личный отряд губернатора. Сам он сошел с просторной лодки с брезентовым навесом и встал на землю, хозяйственно заложив пухлые руки на отвисшей груди. Розовые сосочки топорщились под белой, взмокшей от пота рубашкой. Будь он женщиной, это было бы даже эротично. Но он был коротышкой с островком черных курчавых волос на голове. Комендант Сулейманов, плюясь и задыхаясь, отчитывался перед ним. Еще он едва заметно то приседал, то вытягивался обратно, то выставлял, то приставлял ножку в тщательно начищенном этим утром сапоге. Он решительно не знал, лучше ли ему присесть на уровень собеседника или же вытянуться прямо, как и положено.
– Так, ну ладно, выводите их, – слова, казалось, тяжко давались губернатору, огромный гладкий зоб волновался, как молочная пленка.
Комендант тотчас развернулся и, сложив руки у рта, протрубил тоном громкоговорителя на вокзале:
– Дмитрий Долин, за вами приехал отец!
Из леса, опустив голову и сильно сутулясь, поплелся замызганный широкоплечий мальчик. Его крепкие руки по-обезьяньи болтались перед ним. Казалось, он стеснялся собственной стати, и оттого его бугристое мощное тело выглядело каким-то нескладным и даже безобразным. Он подполз к папе, на мгновение приподнял виноватые глаза и спрятался за его спиной. И только побледневший синяк на виске напоминал о его чрезмерной любви к женщинам.
Комендант снова затрубил механическим голосом вокзального информатора:
– Алексей Долин, за вами приехал отец!
Слишком поздно он понял, кого кличет на свою голову, и последними словами уже давился. Толпа зашевелилась, и из нее вышел Леша. Тонкие плечи расправлены, лицо спокойно, голова на порядок возвышается над остальными. Коменданта бросило в жар. Ноги его подкосились, но уже не от раболепия. Леша встал перед всеми, сложив руки за спиной.
– Че стоишь? Сюда иди! – гаркнул его отец.
– Я останусь здесь.
Каждый на этом острове, кто любил или ненавидел Лешу, не услышал в этом голове простор для возражений. Но не его отец. Он вздохнул, выставил согнутую ножку в сторону, отчего его зад округлился еще сильнее, и двумя большими пальцами оттянул подтяжки на брюках.
Одежда подсохла, и Саша решил пойти развеяться. Лес благоухал последождливой свежестью, тенистая прохлада перемежалась солнечными опушками, на которых грелась, сверкая, влажная зелень. Долгие прогулки нравились Саше. Он и тогда шел по Моховой лишь потому, что хотел прогуляться по одетой в вечернее платье Москве после милой и изобретательной постановки его однокурсников, хотя вполне мог сесть на автобус, который привез бы его прямо к дому. И сейчас Саша шел к отдаленным уголкам острова, им еще не изведанным. Местность быстро перестала казаться знакомой, но это не пугало Сашу – всегда можно выйти к берегу и вернуться назад. Лес сгустился. Солнце едва проникало сквозь пышную листву. Корневища поваленных деревьев тянули ввысь свои косматые лапы, как взрослые, пугающие букой ребенка. В сырости и темноте разрослись пышные папоротники. Вокруг рябили облака насекомых. Они садились на волосы и кусали за голые участки кожи. Саша, отмахиваясь, хлестал себя по ушам, рукам и ногам. Насекомыши слетали и заново садились, заползали под рубашку и кусали за щиколотки. Перед Сашей заколыхалась еловая ветка. С нее грузно взлетел пятнистый бровастый филин. Саша ускорил ход. Летучие гады врезались в глаза и путались в волосах. Саша заслонил лицо руками и побежал, глядя сквозь пальцы. Он уже несся напролом через ветки и кусты, сухими крючьями царапавшие его. А потом остановился, потому что выбежал на свет.
Вокруг был какой-то палаточный лагерь. Саша крался мимо палаток с красными крестами. Холщовый вход у одной оказался приоткрыт. Там лежала голая женщина, непристойно раскинувшая ноги. Саша смутился и отвернулся. Звук, который он смутно услышал еще из леса, вырос в большого страшного зверя, от которого стыла кровь. Кто-то истошно визжал. Там же, за палатками, в небо вздымался серый дымок. Саша обошел палатки и выглянул из-за угла. На земле у костра извивались две женщины, привязанные за руки к лесине. Одна выгибалась мостом, на месте ее грудей зияли две вишневого цвета дыры, будто пара очумелых глаз. Кровь собиралась в пупке и растекалась в стороны по бороздке изгиба живота. Вторая брыкалась и елозила ногами. Влажная бордовая плоть на месте срезанных икр терлась об землю и обволакивалась грязью.
