Междуморье полностью

Так было когда-то, поскольку теперь уже живут. Хостел из слэшера Элая Рота[113] располагается здесь. Алвания, деревушка из фильма ужасов The Shrine существует где-то в самой средине Польши, но та Польша не имеет ничего общего с какой-либо реальной Польшей. Это, скорее, Трансильвания. То самое место, где польские селяне одеваются и ведут себя точно так же, как американские селяне. Это экзотика, поселенная в привычности, чтобы ее можно было легче почувствовать, чтобы можно было сочувствовать героям и отождествлять себя с ними – а человек Запада отождествляет восточных европейцев в их вечно залатанных свитерах, вечно на фоне раздолбанных жилых домов, иллюстрирующих новости в категории military conflict in Eastern Europe (военный конфликт в Восточной Европе – англ.). Ведь это же не "мы", это – "они".

То есть, Польша из The Shrine – это самое обычное в свете место из фильма ужасов, но место американское. Такое, которое уже устроило себе местечко в западном "театре воображения", чтобы не нужно было создавать ничего нового, чтобы все было под рукой. "Польша", равно как и "Трансильвания" – это далекая страна на самом краю света, где черте го знает что может случиться с "мы", но вот отсталые польские женщины в The Shrine ходят дома в чепцах типа "Новая Англия XIX века", а у польских мужчин прически под американских рэднэков (redneck – деревенщина, амер. сленг), и ездят они на разбитых машинах между домами, ничем не отличающимися от таких же в сельской Оклахомщине или Ютахщине, вот только еще более запущенными, в конце концов, come on, Восточная Европа – это вам Восточная Европа).

Так что я представлял себе, как в начале девяностых годов Х ходит по этой вот Трансильвании, которая не имеет ничего общего с воображенной им Трансильванией. Эта Траснсильвания совершенно не походила на Трансильванию; эта Трансильвания выглядела похожей на Швентокжиские Горы или на Краковско-Ченстоховскую Юру. Не замки над пропастями, а зеленые холмы. И наш несчастный Х ходит по этим холмам, по раскисшим дорогам, по расхреняченным пост-саксонским деревням, по крошащимся пост-венгерским и пост-германским местечкам, ходит он в длинном черном плаще и с прической под гота из Бристоля. Я представлял себе, как он торчит на забытых всеми трансильванскими дьяволами автобусных остановках в чистом поле, которые в Румынии называют хальт'ами, как он торчит там вместе с усталыми людьми в серых свитерах, тяжелых пальто и паршивых сапогах, которые глядят на него как на чучело – а он удивляется. Что это, что там ни говори, не только все другое, что это вообще мир иной; а потом, к примеру, шагает по грязной, без клочка асфальта дороге с такой себе, скажем, Валхид, бывший Вальдхюттен, или же в Бертан, как шастает по старым кладбищам между валящимися домами, а за ним следят румынские и цыганские дети, которые, перепуганные, разбегаются по домам и со слезами в голосе докладывают, что дух пришел.

Во всяком случае, именно так я представляю себе его на этом этапе его жизни. Кто знает, быть может, это всего лишь воображение, точно так же, как и его Трансильвания, которую он себе вообразил.

Тем не менее, я им немного гордился. Что чел не перепугался, не разочаровался и не смылся. Что он остался, и когда я с ним познакомился, жил под тем же Бардейовом, на одном из словацких концов света, потому что иногда у меня складывается впечатление, будто бы Словакия состоит исключительно из концов света. Потому что я зню много таких, которые просто смылись. Которые переезжали, чтобы испробовать восточности, экзотики, отдающего фильмами ужасов, холодного, восточноевропейского соответствия Юга и Ориента, но как только чего случалось, они тут же возвращались в тепло собственных, однозначно западных реальностей. И не то, чтобы я их обвинял. Но мне нравилось то, что Х не смылся.

Мы приехали к нему поговорить об этих всех духах, стригах и вампирах. Было поздно, полнолуние, то есть, это мне казалось, что полнолуние, и мне захотелось блеснуть, и я сказал: вот, как здорово складывается, полнолуние, а он лишь оперся о крышу своего bmw со словацкими номерами, зыркнул вполглаза на Луну и буркнул: почти полнолуние. Это было очень профессионально с этой Луной, и я почувствовал уважение. Вот, разбирается чел в работе! Вроде как почти полнолуние, а не такое уж полнолуние – полнолуние, было достаточно, чтобы Луна осветила лес трупным, лунным светом Мы ехали за его бэхой через этот вот лес, потом между низенькими застройками русинской деревни, и мне страшно, ну просто ужасно хотелось, чтобы случилось так, что хоть ему удалось обнаружить каких-то духов, вурдалаков, вампиров. Да хоть что угодно.