В Сату Маре, расположенном неподалеку от границы, избирательных плакатов было немного. Их клеили, в основном, на предназначенные специально для этого стенды. Мы ходили по площади 25 октября, с ее брутальными фасадами и Дворцом Администрации, выглядящим словно многоступенчатая космическая ракета, готовая утащить Румынию прямиком в брутальное небо. Ступени ракеты должны были символизировать три национальности, проживающие в Трансильвании: румын, венгров и немцев. Самая высокая ракетная ступень была символом их единства в социалистической Румынии. Впрочем, с вершины Дворца была видна Венгерская Народная Республика. Когда с фанфарами и помпой здание сдавали в эксплуатацию в 1984 году, социалистическая Румыния едва дышала: вся продукция, как промышленная, так и сельскохозяйственная, шла на экспорт, потому что Николае Чаушеску овладела манечка выплатить все внешние государственные долги. Экономили на электричестве и отоплении. Александру, мой румынский приятель и ровесник, рассказывал мне, что его воспоминания о восьмидесятых годах, проведенных в одном из жилых кварталов Бухареста – это то, как он делал зимой уроки, напялив пальто, с перчатками на руках и при свечке. В том же 1984 году имел место неудачный государственный переворот, который группа офицеров желала провести против Чаушеску. Переворот не удался, потому что о заговоре стало известно, а одну из воинских частей, которая должна была низвергать диктатора, послали на село, где вместо того, чтобы брать власть в свои руки, армейским пришлось помогать крестьянам в полевых работах.
Через более чем четверти века после расстрела Чаушеску и его супруги, Елены, Сату Маре мерцало праздничными огоньками и цветными лазерными лучами, что освещали стены домов. В городском парке организовали предпраздничную ярмарку. Из динамиков попеременно орали колядки и вечно живые хиты. Во мраке, неподалеку от центра веселья, на римской колонне стояла капитолийская волчица, кормящая Ромула и Рема. К колонне присобачили профили римского императора Траяна, завоевателя Дакии, и вождя даков Децебала, защитника своей страны. Мне всегда нравился этот вот румынский раздрай, на котором местные строили свою державную идентичность. Как-то раз, под рюмочку цуйки, так что обстоятельства оправдывали задавание дурацких вопросов, я спросил у Александру, а за кого он был бы, ежели чего: за римлян или за даков. Александру поглядел на меня странным взглядом, но задумался серьезно. – За даков, - промямлил он наконец. – Но поверь мне, ты, скорее всего, единственный человек в Румынии, который задает себе сейчас подобный вопрос.
Остатки славянскости
Теперь-то, возможно, и так, но в свое время Румыния пережила резкие дебаты, касающиеся собственной тождественности. Когда кириллические и православные элиты Валахии и Молдавии выявили, что их народ разговаривает на языке, являющемся далеким потомком латыни, правда, очень сильно напитанном славянскими и турецкими влияниями, они начали выводить собственное происхождение от римлян – завоевателей Дакии. В XIX веке, во времена кодификации национальных языков, румынский язык был соответствующим образом дополнительно латинизирован и обтесан от массы славянских заимствований: у славянскости, в испарениях которой румынскость вялилась в течение многих столетий, не оказалось абсолютно никаких шансов в конфронтации со столь благородным происхождением, как римское. Так что какое-то время румыны наряжались в перышки потомков центурионов и римских поселенцев, чтобы, правда, через какое-то время вспомнить о покоренных ими же даках, чтобы и их тоже включить в список предков. Со временем образовались лагеря: одни желали видеть в себе наследие римлян, другие – даков. Третьи говорили, будто бы они дако-римляне, четвертые, наоборот: что они римляно-даки. Были даже такие, которые утверждали, что это не римляне принесли дакам язык, а наоборот. В свое время даки пошли на Апеннинский полуостров и основали Рим; так что нашествие Траяна было бы всего-навсего возвратом на старую отчизну. И наконец, уже в социалистические времена, из уголка достали забытых, покрытых пылью славян и включили их в тождественность в рамках социалистического братства с окружающими социалистическими народами, что ни говори, практически полностью славянскими.
Теперь, после упадка коммунизма, о славянах мало кто помнил. Или же выводил нехорошие ассоциации. Когда в добруджанской Медгидии, в довольно паршивом бараке-пивной возле рынка, как-то заговорилось на эту тему с попивающими цуйку мужиками в бараньих шапках, носимых на самой макушке, и когда у меня неосторожно вырвалось, что, мол, в румынском языке до сих пор имеется много славянизмов: ведь любовь – это
