У Румынии имеется очень много общего с Польшей. Мне так казалось, когда, покидая пост-немецко-венгерскую Трансильванию, я спускался вниз, с Карпат, отделяющих ее от наддунайской плоскостности, как раз в ту самую плоскостность, в Валахию. Валахия и Молдавия, то есть Старое Королевство, к которому в 1918 году присоединили Трансильванию, немного напоминали отношения послероссийской Конгрессовки с послевильгельмовской Великой Польшей и послегабсбургской Галицией. Румыния – это немножечко Польша, только лишь южная и отраженная в зеркале. С гор на равнину съезжаешь с севера на юг. В Мультению, что тянется и тянется своим монотонным и заброшенным пейзажем. Потому что пейзаж после выезда из оставшейся после немцев части страны, гористой и засеянной красивыми местечками, обладающими запирающим дух в груди устройством, формально делается более мерзким и обрастает неуклюжей застройкой. То есть, из Центральной Европы въезжаешь прямиком в Восточную Европу. Совершенно так же, как в Польше. Въезжаешь и сразу же видишь ту самую восточноевропейскую цивилизационную нестабильность. Здешние старые фотографии, сделанные в XIX веке, довольно часто походят на снимки городков Дикого Запада. Точно так же, впрочем, как фотографии, сделанные в Конгрессовке или других частях тогдашней России. То есть, низенькие каменные домишки на покрытых грязью улочках, деревянные лачуги с вывесками. Мужчины в шляпах, женщины в платьях с турнюрами, приподнимающие эти платья пальчиками, чтобы не измазать их в вечной грязи. В каком-то смысле, восточноевропейское пространство было пионерским, таким же образом, как американское. Точно так же его необходимо было заполнить неким содержанием из центра Европы, потому что собственного перед тем было мало. То есть, оно-то было, но оставляло после себя мало материальных следов. Валахия, Мазовия, Конгрессовое Царство, Старое Королевство. Плоскостность, возможно, низенькие холмики, и провинциальная застройка XIX столетия. То тут, то там незначительные следы чего-то более давнего, средневекового. Все это присыпано бардаком нескольких последних десятилетий, в течение которых, селяне, как румынские, так и польские, вышли из бедных деревень и, в конце концов, стали строить себе такие дома, какие им нравились. Результат таков, что в Конгрессовке, и в Старом Королевстве ничто к себе не подходит, потому что у каждого имеются собственные мечтания и фантазии, и строит он, что его душа пожелает. Только это и так мало по отношению к мечтаниям и фантазиям народа, еще более угнетенного историей, чем польские или румынские крестьяне, ибо, как сами крестьяне были быдлом для порльской шляхты или румынского боярства, так цыгане были козлами отпущения и для селян. И когда, в конце концов, у ромов появились средства на то, чтобы строить по собственному вкусу, вот тогда глаза всех смотрящих вылезали из орбит.
Так, например, было в Бузеску. В село мы въехали ночью. Опустился туман, да еще и полнолуние, так что все те виллы, из которых у каждой имелись претензии объединить в себе все, что только можно, всю архитектуру всего мира и бросающее на колени величие, выглядели совершенно нереально. Еще более нереально, чем выглядели бы нормально. В свете дня, например. Мы шли по длинной улице, при которой стояли эти гигахалупы, изображающие то Древний Рим, то китайские пагоды, то развернувшиеся вширь и вверх валашские дома, разросшиеся в уродливые раковые опухоли, и по-настоящему чувствовали себя несчастным прахом. Словно славяне, которых греки вели в Айя Софию в Константинополе. Только лишь затем, что бы они склонили голову перед этим вот величием. Да и все это служило одной цели: возбудить восхищение. Потому что был уже вечер, а в этих многоэтажных мегавиллах практически нигде не горел свет.. Ну ладно, где-то на первом этаже. Иногда всего лишь в одном окне. Все остальное стояло в пугающей пустоте. На фоне затуманенного неба и полной луны все это выглядело готическим фильмом ужасов, причем вся эта готика была ужасно провинциальной. Наверстывая свое нуворишское уродство размерами и напыщенностью. Но здесь, в Бузеску, я чувствовал себя словно дома. Потому что прекрасно знал, что сам я родом из подобного пространства. Что то же самое, что я вижу здесь, сформировало и меня, поскольку подобное было построено моими земляками на пустых полях центральной Польши. Единственное, что здешнее слегка перегнуло палку. И дошло до самопародии. До гротеска. Но в своем механизме здешнее и польское мало чем отличалось.
В общем, так: Валахия плоская и походит на Конгрессовку, но через какое-то время ты добираешься до Дуная, а дальше уже Балканы и Добруджа. Меланхоличные добруджанские ветры чуть ли не срывают голову. А потом ты подъезжаешь к морю.
Второй порт Междуморья, где оно и заканчивается
