Кимаш-лугал превратил возвращение войска в Гибил в триумфальное шествие. В каждой деревне вдоль дороги от границы с имхурсагами войско редело. Крестьяне расходились по домам. Их ждали обычные крестьянские дела. В каждой деревне Кимаш произносил речи, восхваляющие воинов, восхваляющие народ Гибила, ну и самого себя, разумеется.
На каждом перекрестке Кимаш останавливал войско, чтобы снова напомнить о доблести защитников и о своей собственной.
Речи немного различались, но в основном походили одна на другую. Вскоре Шарур перестал вслушиваться.
— Интересно, скажет он что-нибудь новенькое, когда мы войдем в Гибил? — заметил он во время очередной остановки.
— Да просто соберет все эти речи вместе, — предположил Тупшарру. — В Гибиле-то их еще не слышали.
— Он произнесет речь в Гибиле, а потом отправится на юг и повторит все это там, — уверенно сказал Эрешгун. — Он же не Энимхурсаг, он не может говорить со всем своим народом сразу. А для лугала вполне естественно желать донести весть о победе до всех людей на землях Гибила. А то как же они узнают о заслугах Кимаша во время сражений?
— Трудное это дело: говорить, говорить здесь и там, и все одно и то же — притворно вздохнул сказал Шарур. Эрешгун попытался укоризненно взглянуть на сына, но вместо этого расхохотался.
Хотя из-за речей лугала путь от границы до города затянулся, но все-таки они в конце концов добрались до стен Гибила, увидели храм бога и возвышающийся над ним дворец Кимаша. Кимаш остановил остатки войска у северных ворот города и приказал состоятельным воинам надеть доспехи, а прочим держать оружие на виду.
— Он старается выжать из победы все возможное, — прокомментировал Шарур.
— Да ладно! Любое развлечение все лучше, чем его отсутствие, — отозвался отец.
Кимаш решил устроить из возвращения настоящее представление. Когда его воины вошли в Гибил через северные ворота, глашатай выкрикнул:
— Смотрите все! Вот могучий Кимаш возвращается с триумфом, заставив бежать самого Энимхурсага! — Вслед за этим в ворота въехал Кимаш на раззолоченной колеснице. Кимаш благожелательно махал рукой людям, выстроившимся вдоль узких извилистых улиц города.
Народ ликовал. Конечно, не все любили Кимаша. Были и такие, кто с нетерпением ждал того дня, когда Энгибил вернет себе власть и будет думать за них. Но даже они не хотели бы, чтобы за них думал Энимхурсаг. Соперничество между городами зашло слишком далеко, и никто не рассчитывал на окончательную победу. А вот выиграть очередное сражение — это реально поднимало Кимаша в глазах горожан.
На рыночную площадь вошли воины Гибила. Мужчины и женщины, не ходившие на войну, шли за ними толпой. Слуги быстро притащили помост, на который забрался лугал. Кимаш оглядел толпу. Он хорошо знал своих людей, и не стал делать того, что предположил Тупшарру. Кимаш высказался кратко и по существу:
— Воины Гибила, я возвращаю вас вашим семьям и друзьям, и благодарю за службу. Воины Гибила, живущие к югу от города, вам я приказываю остаться в городе еще на день. Объявляю пир. Я, Кимаш, лугал Гибила, сказал.
Слова лугала понравились горожанам. И воины, и те, кто оставался в городе, азартно хлопали. Воины обнимали отцов, жен, братьев, матерей, сестер и детей. Некоторые потянулись в таверны. Некоторые предпочли публичные дома.
Семья торговцев отправилась домой. На пороге их встретили Бецилим и Нанадират. Шарур обнял мать и младшую сестру. Он озирался по сторонам, надеясь увидеть Нингаль. В такой день он вполне мог бы обнять и ее. Никто бы не счел это нарушением традиций. Но, к своему разочарованию, девушки он не увидел.
Не увидел он и вора-зуабийца. Неизвестно, стоило ли волноваться по этому поводу. Ведь если Хаббазу решил не показываться, никто его и не увидит. А вдруг его схватили люди Энгибила, или слуги Кимаша? А еще он вполне мог податься домой, наплевав на то, что Энгибил обещал наблюдать за границей.
Эрешгун и Тупшарру тоже посматривали по сторонам. Эрешгун едва заметно пожал плечами, встретив взгляд старшего сына, и тихо сказал:
— Полагаю, это не имеет значения, — и Шарур прекрасно понял его.
— И я так думаю. Очень надеюсь, что это не имеет значения.
— О чем это вы толкуете? — спросила Бецилим.
— А-а, пустяки, — ответил Шарур. Он не мог вспомнить, когда в последний раз лгал матери, но сейчас солгал без колебаний. И уж, конечно, он не лгал матери при отце. Но сейчас Эрешгун не обратил на это внимания.
Рабыня из Имхурсага хлопотала на кухне. Мужчины сели за стол: жареная баранина, жареная утка, салат из лука, салата и редиски, свежий хлеб и к нему блюдечко меда, а также вино и пиво в достатке. Шарур ел, пока не почувствовал в животе изрядную тяжесть.
Тупшарру от него не отставал, но не забывал поглядывать и на рабыню. Через некоторое время и он, и рабыня исчезли.
— Пошел снова завоевывать Имхурсаг, — кивнул на дверь Эрешгун.
Шарур рассмеялся. Нанадират хихикнула. Бецилим строго поглядела на мужа, давая понять, что не одобряет такого способа ведения военных действий.
