Она пробыла здесь больше двух недель, тоскуя по внешнему миру. Ее чувства притупились, стали такими же ограниченными, как и ее жилище. Никто не заговаривал с ней. Запахи природы и людского пота, соловьиные трели и басистые голоса стражников долетали как будто издалека, видимое пространство состояло из четырех ровных отрезков, которые она, сгорбившись у окна, пыталась схватить юркими пальцами и затащить себе в камеру, чтобы та расширилась, обрела нормальные размеры, наполнилась чистым воздухом и солнечным светом. Но ее руки не сумели объять реальность, они так и остались бесполезными кусками плоти, не могущими вызволить ее отсюда. Она смирилась с тем, что придется с ними расстаться.
Именно так. Завтра, на рассвете, ей отрубят обе кисти: руки, оскверненные преступлением. Ее жизнь висела на волоске, но ей было всего двенадцать лет, и судья сжалился над ней. Ей отчаянно повезло. Он оказался человеком с большим сердцем и широкой душой и нередко одаривал закоренелых негодяев своим обнищалым милосердием. Она была безмерно признательна ему только за то, что смогла выйти из тесной камеры и снова увидеть цельный, не поделенный на части мир. Благодарность пульсировала в каждой ее жилке, когда она взошла на помост и положила руки на плаху. Палач поднял тяжелый меч, и толпа, собравшаяся посмотреть на чужое горе, затаила дыхание. Кто-то заплакал, жалобно и тонко, сначала тихо, затем все громче. Меч опустился, кровь забрызгала ей лицо, но боль не пришла. Кто-то все еще плакал по ней, по ее отсеченным рукам.
В тот момент на нее снизошло озарение, в голове будто разорвался огромный белый шар, осветив темные уголки разума, позволив ей понять. Мир был сломанной машиной. Ее грех был искуплен, она внесла плату, но другие все еще были грязны. Она вырвет их проступки так же, как ее злодеяние было вырвано из нее. Она очистит их — и неважно, какой ценой.
(Летиция)
Летиция смотрела на него во все глаза, не смея шевельнуться. Доселе он представлялся ей мертвецом, но Охотник выглядел живым — живее, чем она сама, одетая в спектру и раскрашенная серебром. Его грудь равномерно вздымалась, левой рукой он опирался на гробницу, правая плетью висела вдоль тела, как чужая. Лицо Охотника заливала тень, но девушка без труда могла разглядеть, во что он одет: брюки, куртка, кожаный пояс, высокие сапоги — ничего из ряда вон выходящего. Он изменил позу, как будто получал удовольствие от того, что его так пристально рассматривают. Свет отразился от металлического предмета на бедре: отполированный до блеска ствол оружия, которого она так страшилась, экзалторское ружье в миниатюре. Он мог убить ее, убить ее прямо сейчас. Ее тело пробила крупная дрожь.
Он молчал, ждал, что она скажет. Первым побуждением было закричать — так громко и пронзительно, чтобы мертвые поднялись из своих могил и встали на ее защиту. Но прежде чем она открыла рот, Охотник покачал головой, выказывая неодобрение. Он не мог забраться к ней в голову, но вдыхал ее страх и чуял, в каком направлении текут ее мысли. Существовало несколько схем поведения, которых обычно придерживались жертвы, но сначала они все кричали: звали на помощь, пока не охрипнут, и судорожно тянули руки ввысь, словно безжалостное небо могло даровать им спасение.
Охотник покопался в дорожной сумке и бросил Летиции какой-то сверток.
— Ешь. — Зазвенела фляга, приземлившись на каменный пол. — Пей.
При упоминании о воде она оживилась, подобрала флягу и сделала глоток. Вода попала в дыхательное горло, девушка закашлялась, но приступ быстро прошел. Ей стало немного лучше. Касс заворочался и застонал, в полусне резко схватил Летицию за платье, дернул к себе — и сразу отпустил. Ей хотелось, чтобы он проснулся, но она не решилась его растолкать. Госпожа ди Рейз не знала, как поведет себя Кассиан перед лицом гибели, и не хотела идти на риск. Она была для Охотника не более чем пылью, которую можно легко стряхнуть, но в первую встречу он казался неумолимым, а тут решил вступить с ней в беседу. Следует быть предельно осторожной.
— Ты бог? — спросила она единственное, что пришло в голову. И сразу же: — Ты убьешь меня?
Ветер отогнал облака, в гробницу проник рассеянный свет, и теперь Летиция отчетливо видела его лицо. Столетия обнимали его за плечи, но кто-то остановил его время, не дал ему состариться и одряхлеть.
— Да. И его тоже.
Она подползла к Охотнику, преодолевая страх, и он простер руку ей навстречу. Ее пальцы легли ему на запястье, под кожей отчетливо прощупывался пульс.
— Ты живой? — тихо спросила она.
— Я мог бы даже трахнуть тебя, если бы хотел.
Летиция смутилась. Он улыбнулся, его лицо просветлело, будто в душе зажглась искорка милосердия. Охотник все еще остро ощущал свою принадлежность к миру первородного греха, хоть и не был больше человеком. Белая колдунья искала его, парила среди горных высот, огромная, как птица Рух, ее платье реяло на ветру, закрывая кусочек неба; но теперь они были как супруги, спящие в разных постелях.
— Почему тебя называют Охотником? У тебя есть имя?
— Ты решила со мной подружиться?
