А вот и Шумилин на сцене. Перебирая пальцами пальцы уже знакомым мне жестом трогательной застенчивости, прочел он уже слышанные мной стихи о папе, маме, сынишке и машине "Москвич", а потом еще что-то, столь же умильное. Эх, Валера... "Маршак помрет, Барто не тянет, детская литература — моя!" — вспоминались мне его посулы. Тем не менее зал хлопал Шумилину весьма активно.
А на сцене — еще один знакомый мне универсант, Илья Фоняков. Фоняков обхватил трибуну руками, упер в зал лобастую голову. "Строитель!" — огласил он название стихотворения, оттолкнул трибуну, взмахнул рукой и пошел рубить фразу за фразой — ничего не страшащийся трибун. Строитель кладет свои кирпичи, а счастье стольких людей зависит от того, как скоро он построит этот дом! Зависит счастье и вот этих конкретных влюбленных, парня и девушки: "...И спать им хотелось бы вместе // Не только на скучных кино! (движение в зале — смело!) // У девушки в комнате мама, // Сестренка и брат-егоза. // Вот так и рождается драма, // А мы лишь отводим глаза! — разил поэт всеобщее ханжество. "Строитель, строитель, строитель, // Быстрее клали кирпичи!" — завершил стихотворение Илья, взмахивая рукой, точно подгоняя этого строителя, косвенного виновника драмы влюбленных. И остальные стихи поэта отличались такой же напористостью и гражданским мужеством. Ушел Илья Фоняков со сцены, провожаемый бурными аплодисментами.
Глеб Горбовский, почему-то тогда не выступавший, по поводу этого стихотворения выразился с присущим ему лаконизмом: "Вышел строить Фоняков, нафунял и был таков". Столь же лаконично Горбовский откликнулся и на выступление горняка Рацера: "На трибуну вышел Рацер. Надо ж где-то обосраться!".
Запомнился мне и впервые слышанный Евгений Рейн, о котором очень одобрительно отзывался Глеб Сергеевич. К сожалению, как и большинство в зале, я почти ничего не разобрал из-за чудовищной дикции, с которой он протарахтел свои стихи. (Во время получасового перерыва организаторы вечера предложили публике конкурс буриме с рифмами: ·нега - телега и нос - насос". Какой-то остряк посвятил буриме Рейну: "Разгоняя лень и негу // И вешая через нос, // Рейн талантлив, как телега, // И работал, как насос").
Завершал первое отделение Валентин Горшков, второкурсник-журналист. Совершенный восторг публики вызвало его стихотворение "Рассказ молотобойца"— о том. как этому молотобойцу посчастливилось слушать стихи приехавшего на завод Маяковского. "Вот бы к нам его молотобойцем! Дельный парень он, хоть и поэт!"
Бис! Бис! Браво! Шквал аплодисментов.
Я так подробно описываю этот "турнир" потому, что это было первое мое (да и прочих) выступление на такой огромной аудитории. Помню, меня насторожила и озадачила реакция публики: как мог, например, "Строитель" или тот же "Молотобоец" вызывать столь же массовый энтузиазм, как и стихи моих друзей-горняков, совершенно другие стихи, принципиально другие. Я тогда не подозревал еще об относительности успеха или неуспеха эстрадного чтения.
Впрочем, долго размышлять об этом не приходилось — в числе выступающих во втором отделении я был уже за кулисами, ощущая знакомый предстартовый мандраж: скорее бы!
Со мной заговорил симпатичный худощавый парень Лев Гаврилов — студент Военмеха. Он еще в гардеробе подходил к нашей компании, к знакомым своим Бриту и Городницкому.
— Представляешь, — сказал он с веселым возмущением, — это я должен был завершать первое отделение, Глеб не дал. Говорит, после Горшкова мне будет тяжело читать, аудиторией не овладеть! Это мне-то, представляешь?
Я не представлял, еще не зная его стихов. Но о том, что Глебу нечего было беспокоиться за Гаврилова, я понял малое время спустя, когда тот ушел на сцену. Повальный хохот сопровождал гавриловское выступление, а выступал он долго, в пику усомнившемуся в нем Глебу.
— Через одного — ты, — предупредил меня Глеб Сергеевич. — Не волнуйся, читай по своему выбору, "Музу" читать не вздумай.
"Муза" — из последних моих стихов, понравившаяся нашим кружковцам, была не совсем прилична. В стихотворении я зазывал эту музу посетить меня, не опасаясь встречи. "На невинность, дорогая, // Я твою не покушусь..." (теоретик!) А если, мол, что и случится — дело житейское, что ж: "Ведь тебе процесс известен: // Разгоняя воем тишь, // Ты родишь мне кучу песен // И к другому улетишь...
Ясное дело, "Муза" — не для широкой аудитории.
Объявили меня. Я вышел на сцену, встал за трибуну — еще один горняк в погонах, — начал читать. "Велосипед", "Ступеньки", "Первый прыжок". еще что-то. Помню, что, перебрав лимит чтения, все порывался покинуть сцену, и если из скромности, то густо замешанной на театральном лицемерии.
