На следующее занятие ЛИТО Глеб Сергеевич пригласил двух представительниц Союза писателей — поэтессу Елену Рывину и критика Тамару Хмельницкую. Обе они были на том вечере и глебовских кружковцев слышали впервые. Больше всего им понравилась наша поэтическая несхожесть, а совокупно, по их мнению, горняки на "турнире" были самыми заметными. И не одной ли из этих дам принадлежала заметка о поэтическом вечере, напечатанная "Сменой" и перепечатанная "Горняцкой правдой". В заметке отмечался успех поэтов Горного института с перечнем фамилий. Мои стихи, "тепло встреченные собравшимися", были названы в заметке "шуточными и лирическими".
Эта в очередной раз помянутая "шуточность" (притом поставленная на первое место) в очередной раз насторожила и даже расстроила меня. Я категорически не желал мириться с клеймом юмориста, во всяком случае, главным в своих стихах полагал вовсе не это. Но печальная правда была в том, что выезжал я преимущественно на юморе, притом весьма инфантильном.
— Не суетись, все придет со временем, — говорил мне Глеб Сергеевич. — Ты же спортсмен, знаешь, что у каждого свой разбег.
22
В Лито мы все крепко сдружились. После занятий жаль было расставаться. Всей компанией, окружив Глеба, шли мы по полутемной набережной, по мосту Лейтенанта Шмидта, говоря наперебой. Лишь на площади Труда начинали разъезжаться по домам.
Появились новые кружковцы. Пришла третьекурсница геофизического факультета Лида Гладкая, симпатичная, вся в веснушках, очень спортивная девушка с разрядами чуть ли не по пяти видам спорта. И стихи Лиды были похожи на нее, такие же лихие и задорные: "Говорят, что я — бродяга, Что бродягой родилась. Это верно — в жизни тяга Помесить ногами грязь. Мой рисунок самый первый — Не ромашки и не дом: Страны — скрюченные черви, Мокнут в море голубом..."
Пришел к нам маркшейдер Григорий Глозман — тощий, густоволосый, очень добрый и душевный первокурсник, будущий наш с Ленькой Агеевым друг всей жизни.
— В каком ты жанре работаешь, Гриша? — спросил его в первый день Глеб Сергеевич.
— Пишу куплеты, — гордо отвечал Григорий, имея в виду поэтические строфы.
— Ну, куплеты так куплеты, — согласился Глеб, — будет у нас теперь свой куплетист.
"Литстраница" малотиражки появлялась не реже пары раз в семестр, студенты уже привыкли к ней, раскупали нарасхват.
Нигде, кроме "Горняцкой правды", никто из наших, конечно, не печатался и даже не помышлял об этом, это было как бы само собой разумеющимся. Но и наступать на горло собственной песне никто не собирался. Писали ребята, о чем хотели и как хотели. Кстати сказать, и читать то, что хотят, ребята не стеснялись в самых разных аудиториях.
Горняцкое Лито становилось самым известным в городе, нас охотно приглашали в студенческие общежития, в красные уголки разнообразных предприятий, в обеденный перерыв (помню "Севкабель", завод Молотова, завод "Пневматика". Кое-где были свои литкружки, но даже и без них желающих послушать стихи студентов среди работяг находилось множество.
Учиться на втором курсе было много легче, чем на первом. Глядя на отличника Леньку Агеева, я и сам прилично сдавал сессии. Летом геологам предстояла крымская практика (горы, море, солнце!), причем после ее окончания большинство студентов перемещались на Кавказ и путешествовали там по накатанным предшественниками маршрутам. Это была лакомая практика, но меня с еще одним парнем соблазнил ехать в Хакассию преподаватель петрографии: мол, в Крыму вы еще, всяко, побываете, а вот в Хакассии — вряд ли. (Забегая вперед, скажу, что в Крыму — царском подарке Хрущева Украине, сопредельному ныне государству, — я так и не побывал, как никогда не бывал на нашем черноморском юге, а впервые в жизни погрузился в полуденные волны не на Черном море, а на Средиземном, на обратном пути из Антарктиды.)
О том, что я променял Крым на Хакассию, я не пожалею никогда. Какой там был благодатный климат, какое разнообразие мест: и степи, и горы, и горная тайга, и реки, и заповедные озера. А какие там были встречи, как там здорово писалось!
Мы выехали из Ленинграда втроем: одногруппник Дима Иванов, начальница Тамара Федоровна и я. Эта Тамара Федоровна была всего на семь лет старше нас и держалась свойски, поначалу протестуя даже против обращения к ней по имени-отчеству. В поезде она рассказывала нам о своем альпинистском университетском прошлом, о том, как однажды в горах Памира встретила контрабандистов и они сбросили ее с обрыва.
— Вот видите, — демонстрировала нам шрамы на плече и на бедре, свою не до конца разгибающуюся руку.
— Что ж, эти контрабандисты так с ходу и сбросили? — спрашивали мы.
— Нет, не сразу, пытали сначала.
— Это шрамы-то?
— Ах вы, мои мальчики! — смеялась начальница, охватывая нас за шеи руками (меня — той, не до конца разгибающейся).
