Вторая наша ночевка была в безнадежно незнакомом месте. Стараясь поддержать в напарнике бодрость духа, я рассказывал ему анекдоты, пересказывал фильмы, даже пел, но взбодрить его не мог. Федька уже готовился к безвестной погибели в дебрях приамурской тайги вместе со мной, хреновым предводителем. В ответ на мои рассказы и песни он поведал мне историю о том, как якобы три года назад в этих краях сдался властям японский шпион, неправильно сброшенный с парашютом, проплутавший в тайге полтора месяца. Он сдался, сжевав весь свой шпионский шоколад и тонизирующие таблетки, расстреляв весь боекомплект, и был счастлив, что вышел на людей живым, хоть оголодавшим и ободранным до предела.
Самим нам голодная смерть не грозила: мы набрели на орешник. Здешние орехи были покрыты кожурой, усеянной тончайшими жалящими иглами, но мы очистили эти орехи и набили ими по полрюкзака каждый. После орехов мы кружили еще два дня. Я уже не верил не только карте (что оказалось справедливым), но и компасу: правильно ли он, зараза, показывает? И вообще — действительно ли красная стрелка должна указывать на север?
Федька все ныл, чтобы мы выходили прямо на Горюн и сплавлялись на бревнах до Бактора. Но, во-первых, маршрут, а во-вторых, где этот самый Горюн? По карте — на западе, а где запад? Как назло, стояло марево, притом у меня уже не было уверенности даже в отношении солнца: точно ли оно восходит тут на востоке?
Наконец я внял Федькиным доводам, взял по компасу азимут 270 — чистый запад, и мы пошли напролом. На шестой день от начала этого паскудного маршрута мы вышли на марь, несомненно свидетельствующую о близости реки. И с мари я увидал этот окаянный хребтик далеко в стороне, километрах в десяти от нас.
Двинулись по мари. Издали эта зеленая мерзость казалась ровной, как скатерть, но вся она состояла из высоких конусообразных кочек с узкими промежутками между ними. Сквозь траву сверху не было видно, где кочка, где промежуток. Кочка, как живая, выворачивалась из-под ноги, мы плюхались на вытянутые руки, по самые плечи увязая в мокрой каше... Целый день шли мы эти десять километров. Но всему приходит конец. Мы выбрались на хребтик и повалились у геодезической вышки, поставленной на коренных развалах белых кварцитов. Это было то самое место, в пяти километрах от которого нас должны были дожидаться коллеги. Если только они, плюнув на нас, не подались в Бактор. Мы с Федей залезли на треногу и уснули как убитые, даже не отреагировав на начавшийся дождь.
Проснувшись, мы доели весь НЗ, и пятикилометровый отрезок позорного маршрута я проделал по всем правилам геологической съемки.
Коллеги ловили рыбу, и наша задержка нисколько их не возмутила. Моторист Фомич привез почту и мне, и Зойке: ей от мужа и от забайкальца — толстую пачку, мне — от родителей, от Татьяны и от Леньки Агеева (еще из военных лагерей). Лежа в пологе над Горюном, мы с Зойкой шелестели страницами долгожданной почты. Татьянино письмо было совершенно бестемпераментным и каким-то детским и заканчивалось странным шифром: шесть точек и еще пять точек.
— По-моему, это расшифровывается как "крепко целую", — предположила Зойка, подсчитав буквы первых двух слов в конечной фразе своего забайкальца: "крепко целую, мое солнышко!" — Но зачем такая конспирация?
— Такая она у меня девочка стеснительная, — снисходительно ответил я, совершенно не уверенный. в правильности расшифровки. "Свет в палатке в одну свечу, Да и той остается мало. Я лежу и письмо учу, То, что ты мне сегодня прислала..." Это было началом моего первого таежного стихотворения.
Прибыв в Бактор, несколько дней мы прожили там всем составом (плюс излечившаяся начальница). Кстати, слух о моем грехопадении в день приезда гулял по этому малонаселенному колхозу и активно обсуждался работягами, как оказалось — поголовно моими молочными братьями.
Затем мы разделились. Начальница, Зойка и Гришечкин с рабочими отбыли на составление детального разреза на одном из ключевых мест территории. Работа рассчитывалась дней на двадцать, а то и больше. Мне же было поручено обколачивать два скальных обрыва (километрах в десяти выше Бактора) и — кровь из носу — выколотить хоть какую-нибудь юрскую фауну. Мне передавалась персональная моторка и рабочий Олег Макаров, тот самый парнишка, сын Фомича и пасынок завмагши, а также повариха Шура, совсем запьянствовавшая в Бакторе. Обколотив обрывы, мне следовало провести опробование на сурьму в низовьях Горюна, а затем следовать моторкой в Нижние Халбы, где все мы и воссоединимся.
