Маршрут следовало описывать на всем протяжении хода. Примерно через километр на карте ставилась "точка наблюдения", а наблюдения записывались в пикетажке. "Точка наблюдения 304". Коренной выворот. Серые песчаники, — дублировал я Зойкины записи, — на протяжении 350 метров обнаженности нет. В 800 м от предыдущей точки наблюдения, на правом берегу ключа — небольшой (2 х 4 м) выход коренных алевропесчаников. Простирание 65°, падение на юго-запад, угол падения 17°, образец № 304" и так далее.
Через каждые 100 метров хода требовалось взять в пронумерованный пакет пробу грунта — один из видов попутных поисков полезных ископаемых — на спектральный анализ в Ленинграде. Километр хода — десять пакетов. Это делал Володя. Юрка мыл лотком шлихи в каждом встреченном ручье, он же отбирал в свои пакеты донные пробы ила — на тот же спектральный анализ. День за днем наши рюкзаки наполнялись всеми этими пакетами и мешочками с образцами, опережая вес съеденных к тому времени продуктов. Из соображений все того же веса в маршрут старались не брать ни консервов, ни даже крупы. Брались мука и топленое масло. Ели дважды в день: перед маршрутом и встав на ночевку. Становились в начале сумерек, приглядев место поровнее и с деревьями, на которые можно было привязать полога. Тенты натягивались до звона, чтоб не пробил никакой дождь. Разводили костер, на рогатулину-таган подвешивали котелок, Юрка-нанаец в лотке делал мелкие мучные "рванцы" и ссыпал их в кипяток. Это мучное варево, "затируха", экономно сдабривалось маслом, и в четыре ложки мы опорожнивали котелок. Затем в нем же, вымытом, заваривался чай. Кружка, как и ложка, у каждого была своя. Потом расходились по пологам: мы с Зойкой — в один, Юрка с Володей — в другой.
В пологе при свече начинались поиски энцефалитного клеща, ползающего по одежде или, не дай Бог, уже впившегося. Отворотясь друг от друга и осмотревшись спереди, мы поворачивали поочередно друг к другу голые спины: посмотри, мол. Никаких грешных мыслей у меня при этом не возникало, хоть я и отмечал для себя матерую округлость созревших форм подруги, ее вдруг показавшиеся при осмотре груди. Отношения наши были исключительно дружескими, доверительно-заботливыми.
Зойка, вышедшая замуж за одногруппника еще в институте, переживала отголоски прошлогоднего забайкальского романа. Целую пачку писем от влюбленного в нее геолога я привез ей из Бактора, и она перечитывала их перед сном, изредка протирая затуманившиеся от слез очки. "Чуть бы еще, чуть, — рассказывала она мне, — бросила бы я своего Мишу... Соответственно, и я рассказывал ей о Татьяне.
И снова — "затируха", чай, и снова: "Точка наблюдения 354. Корневой выворот... простирание... образец..." Жара, духота, гнус... Впрочем, в маршрутный ритм я втянулся быстро и даже что-то уже сочинял на ходу.
После полумесяца маршрутов мы вернулись на старую лагерную базу, где нас ждал Гришечкин. Начальница вышла из больницы и пребывала в Нижних Халбах на пути в Бактор. (Кстати, всезнающая Зойка поведала мне, что у Антонины с Гришечкиным роман.)
В маршрут с выходом на Горюн я шел уже самостоятельно, с рабочим Федькой, меньшим сыном Василия Ивановича. Маршрут рассчитывался дня на три-четыре, да и то — если делать его, не перемогаясь, нога за ногу. У меня теперь была своя карта с пунктиром намеченного хода, с обозначением места встречи отрядов на реке. Радовало меня то, что часть моего маршрута шла по хребтику, где гарантирован ветерок, где гнуса заведомо меньше.
Мы шли, совершая все положенное в маршруте: Федька мыл шлихи, я описывал ход, отбирая пробы. Хребтика, который должен был появиться через пять километров, все не было, хотя прошли мы, считая шаги (шестьдесят четыре пары шагов — сто метров), не менее семи километров. Заподозрив неладное, я влез с компасом на самое высокое дерево: в нужном нам направлении не просматривалось никаких высот. Хребтик был в стороне, резко правее, но что это за хребтик? Куда это я запилился, какие шлихи, из каких ручьев мыл Федор, какие пробы отбирал я?
Пошли направо — опять никаких хребтиков! Тут я запаниковал. За все свое детство я не облазал столько деревьев, сколько в тот несчастный день. Куда идти? Переночевав пес его знает где, я решил вернуться к началу маршрута и оттуда стартовать по новой. Это была самая большая моя глупость. Пытаясь совершить обратный путь по дневниковым отметкам азимутов хода, я запутался вконец. Федька мой, парнишка лет семнадцати, заметно пригорюнился. Перед каждым моим подъемом на очередное дерево он вспыхивал надеждой и тускнел, когда, ободранный и мрачный, я сползал по стволу наземь.
