— Иди, как есть, — сказал я ей, — в чем есть, в том и потренируешься, разомнешься. побегаешь-попрыгаешь, а кеды я тебе дам.
И она пошла. Я провел ее через вахту, показал женскую раздевалку, в которой она и скрылась, взяв мои заношенные кеды. На кой ляд я спровоцировал Ингу на этот необдуманный поступок? Скорее всего, хотел похвастаться перед коллективом красотой своей подруги. Я предупредил Гойхмана, что привел новенькую, которая скоро выйдет, и начал разминаться, собираясь поразить Ингу своими талантами в спринте. Инга все не выходила. Появилась она под легкий удивленный гул тренирующихся. Была она в нежно-голубом, очень красивом и, видимо, очень модном белье и в моих кедах, особенно нелепых на ее длинных, потрясающе красивых и совершенно неспортивных ногах.
— Это. что ли, твоя новенькая? — негромко спросил Павел Наумович. — Ну, знаешь… — и ушел к своим высотникам.
— Вот это девочка! — восхитился Левушка Левинзон. — У нас будет тренироваться?
— Дай ей свои тапки, — попросил я Левушку, обладателя почти женской ступни.
Как ни в чем не бывало Инга подошла к нам.
— А у вас тут тепло, — сказала она, — ну, что будем делать?
Левушка уже суетился возле, протягивая Инге не тапки, а шиповки.
— Сначала попробуем прыжки в длину, Инга. Надевайте шиповки, вот так, вот так, это только в первый момент непривычно — в шиповках, — тарахтел он. — Вы уже занимались где-нибудь? Нет? Я вам все покажу! — и увел ее, оглядывающуюся на меня, к прыжковой яме. Прыгнул сам, сделав заступ, заставил прыгнуть ее. Господи! Что это был за разбег, что за прыжок! Даром что ноги такие длинные и красивые! В голубом белье, в Левушкиных шиповках… Я готов был провалиться сквозь землю. Девочки из нашей секции, глянув на меня, отводили глаза. Радовался один Лева.
— Очень неплохо, Инга! — бодро гундосил он. — Попробуем еще!
Эта прыжковая яма привлекла уже внимание чуть ли не всего стадиона. Временами Инга махала мне рукой, подзывая: сам-то, мол, что с нами не прыгаешь?
По простоте ли душевной она послушалась меня: иди, в чем есть (а что у нее могло быть, кроме этого белья?), или это был эпатаж в пику мне (вообще-то, она любила всяческие прилюдные истории), но в конце концов ей надоело быть в центре внимания. Она скинула Левины шиповки, вновь надела мои болтающиеся на ногах кеды.
— Я ухожу, — сказала она мне, — проводишь?
— Я еще потренируюсь, — буркнул я, — а ты, конечно, иди…
— Проводи меня хотя бы до этой чертовой раздевалки, — попросила Инга, — а то пялятся на меня, как дикари.
Но, взглянув на мою кислую физиономию, презрительно усмехнулась, повернулась и пошла. Потом она остановилась, не оборачиваясь, содрала с ног мои кеды, швырнула их по очереди через плечо в мою сторону и пошла дальше босиком.
Больше она мне не звонила. Не звонил и я, задним числом ощутив себя полной свиньей, трусливо спасовавшей перед общественным мнением.
Лет через десять, живя уже в другом месте, я встретил Ингу в метро. Была она еще красивее. чем запомнилась, и одета так же модно. Она заговорила со мной вполне дружески, вспоминая былое.
— А ведь я на тебя тогда глаз положила, — сказала она. — Помнишь, как мы встретились на похоронах этого рябого людоеда?
Конечно же, я помнил поездку, вот только до людоедова гроба так и не добрался — и секретной его рябизны не наблюдал.
Меж тем наступила весна пятьдесят третьего. На Морской проспект я гонял теперь на велосипеде, и это было довольно опасно, поскольку тормоз у велосипеда не работал (тормозил я ногой), да и все прочее было старым и расхлябанным. По поводу этих поездок я написал стихи: «„Москвичи“, „Победы“, „ЗИМы“ // Светят фарами во мгле. // По дороге от любимой // Маюсь в кожаном седле. // Скрип, скрип — одна нога, // Скрип, скрип — другая…» (Это был рефрен.) Я описывал свои дорожные злоключения и кончал стихотворение так: «Если б милая узнала // Цену наших кратких встреч, // То, наверное, б не стала // Равнодушьем сердце жечь. // Не была бы так строга // Милая, родная… Скрип, скрип — одна нога, // Скрип, скрип — другая».
«Милая-родная» приняла стихи благосклонно, а Лева Левинзон, которому я их прочел. категорически заявил, что это лучшее из того, что я ему читал. Хрена с два — лучшее! А любовная лирика?
На первомайскую вечеринку в квартире у одноклассника, семейного Галиного знакомого, она явилась с другом Петей. Он (хороший, кстати, парень) уже не раз бывал в нашей компании, но тут я почему-то психанул и ушел с вечеринки, никого не предупредив. Все было кончено, как мне казалось. И пора. Нужно начинать новую жизнь. Назавтра были соревнования школьников на Кировском стадионе. Я выиграл и сто, и двести метров (двести я бежал второй раз в жизни), возможно, из-за неявки основных конкурентов, загулявших накануне. Новая жизнь продолжалась еще день, а потом позвонила Галя, попросив приехать немедленно. И опять я поднимался по скрипучей деревянной лестнице, опять колотилось сердце, и опять за ее дверью ждала меня неизвестность.
— Ну что же ты, Олег, вытворяешь? — с нежным укором спросила Галя.
