Все праздники кружковцы отмечали вместе, чаще всего — у старосты Саши Штейнберга, обладателя большой квартиры на Пушкинской. Все, кроме меня. У меня на квартире собирались тогда же ребята из группы — куда мне их было деть? Но я всегда тянул до последнего, клялся кружковцам, что на сей раз буду обязательно, может, чуть опоздаю, а свою долю складчины приволоку с собой. Где-то в разгар нашего веселья трещал телефон, и Агей уже изрядно поддатым голосом корил:
— Что ж ты, Тарутин, опять формазонишь? Ты ж клялся-божился! Давай дуй к нам немедленно, ребята обижаются, Глеб обижен!
— Ленька, ты мне друг? — голосом, еще более поддатым, отвечал я. — Ты ж знаешь, как я вас всех люблю! Но у меня тут, — снижал я голос до задушевного сипа, — важнейшее объяснение с Ирочкой (Танечкой, Светочкой, Ниночкой)! Дело жизни!
— Ну и хрен с тобой! — шваркал трубкой на том конце Агей.
Кстати, о девушках. Та самая «грубая красавица» Галя давно была извергнута из моего сердца целой серией новых влюбленностей. Теперь, встречая ее в институте, я искренне поражался былой своей дури: надо же — так увиваться, так унижаться, и перед кем? Один прононс чего стоит…
Во время зимних каникул в студенческом Доме отдыха под Сиверской я встретил Таню, студентку-третьекурсницу из Строительного института. Вот уж кто была настоящей красавицей, и не по одной моей заинтересованной оценке — это мнение было всеобщим. Кроме того, была Таня девушкой веселой и общительной, и уж ни в коем случае — не кокеткой. Красоту свою она, по-моему, вовсе не принимала в расчет, удивляясь порой, что это на нее так глазеют?
Вот в нее я и влюбился.
На вокзале, по возвращении в Ленинград, она, отвергнув прочих претендентов, выбрала в провожатые меня (кстати, и жили мы в ближайшем соседстве, возле Мальцевского рынка). И началось наше городское общение.
В нашу компанию (не поэтов, а согруппников, уже обросших постоянными девушками и даже женами) вошла Таня легко и просто. «Леха — Надя, Генка — Лида, Олег — Таня…» — прикидывали мы состав очередной вечеринки. Вообще поначалу все у нас с Татьяной шло по восходящей. Тогдашние времена — не теперешние, сексуально раскованные и решительные, но уже в мае мы вовсю целовались на ее лестнице. «Ну все, — думал я, возвращаясь домой, — это тебе не предыдущие варианты, это уже — навсегда…»
Впрочем, я забегаю вперед.
Володя Бахтин, помощник Глеба Сергеевича в комиссии по работе с молодыми авторами, человек редкого обаяния и душевности, чьи заслуги в помощи молодым трудно отделить от глебовских (я уже говорил об этом), свел меня и Леньку Агеева с молодой литредакторшей телевидения. Редакторша была на многих наших выступлениях, наши стихи ей нравились, и она загорелась желанием сделать нас участниками телепередачи.
Тогдашняя телестудия находилась в саду на Малой Невке, ютясь в старом деревянном доме неподалеку от старой телебашни. Поскольку предварительной записи тогда не было и все сказанное и сделанное в студии шло в прямой эфир, процедура подготовки к передаче была строга и трудоемка. Отрепетировать нужно было каждое слово, каждый жест будущего выступления. Это касалось не только стихов, многократно проверенных, одобренных и «залитованных», это касалось и непринужденной беседы ведущей с поэтами: «А скажите, Леонид… А как вы думаете, Олег…» Счастливые телезрители должны были увидеть нас вечером, но уже с самого раннего утра мы с Лехой в лучших своих костюмах, с напудренными мордами прели под юпитерами, стараясь как можно более непринужденно таращиться в наезжающие на нас и отъезжающие мониторы, изо всех сил преодолевая желание почесаться или утереться. И это ради двух-трех стихотворений на брата!
Мы-то еще что! Вместе с нами в будущей сборной телепередаче, посвященной творчеству молодежи, выступали бедолаги из балетного училища. Вот кому приходилось по-настоящему потеть на своих прыжках и поддержках! Трикотажные тренировочные их костюмы были мокры, как облитые водой, когда, запаленно дыша, они отдыхали, прислонясь к стене.
Кстати, эта телепередача была дебютом Нелли Широких, будущей популярнейшей телеведущей города. Именно она объявляла на репетиции нас с Агеем и нашу литературную собеседницу.
Тренировка завершилась. Мы были отпущены домой из студии до такого-то часа — за час до начала прямого эфира. Но за четыре часа до этого самого эфира и мне, и Леньке позвонила домой телередакторша, грустно сообщив, что в последний момент наше выступление снято по причинам, сами понимаете, от нее не зависящим.
