Мерзла, видела странные сны, тосковала. Листала зачитанное до дыр и свежее — все без толку: ни ответов, ни откровений. Разглядывала старые желтоватые фотографии с резными краями, улыбалась знакомым лицам. Из распоротой наволочки сыпались на город белые перья, сыпались и укутывали домики с черепичными крышами, площадь, извилистые улочки. Тарья смотрела в окно, а в дымоходе завывал ветер. Мир будто вымер, а точнее, вы-мир, обезлюдел: молчал телефон, почтальон не приносил писем, не заходили гости. Год кончался, давил на плечи декабрь. Выбегала на дорогу лисой, слушала. Ночь отвечала посвистом ветра, совиным уханьем, шорохом сосен. Возвращалась домой, оборачивалась, пила чай с травами и чувствовала, как утихает биение крови. В одну из таких ночей ее повлекло вперед — потянуло властно, неудержимо. Тарья подняла нос, еще прислушалась и побежала. Снег мерно поскрипывал под лапами. Впереди — тот, кого она должна проводить. Позвать за собой и проводить в город — там ждут героя вечные уют и покой.
Мерзла, видела странные сны, тосковала. Листала зачитанное до дыр и свежее — все без толку: ни ответов, ни откровений. Разглядывала старые желтоватые фотографии с резными краями, улыбалась знакомым лицам.
Из распоротой наволочки сыпались на город белые перья, сыпались и укутывали домики с черепичными крышами, площадь, извилистые улочки. Тарья смотрела в окно, а в дымоходе завывал ветер. Мир будто вымер, а точнее, вы-мир, обезлюдел: молчал телефон, почтальон не приносил писем, не заходили гости. Год кончался, давил на плечи декабрь.
Выбегала на дорогу лисой, слушала. Ночь отвечала посвистом ветра, совиным уханьем, шорохом сосен. Возвращалась домой, оборачивалась, пила чай с травами и чувствовала, как утихает биение крови.
В одну из таких ночей ее повлекло вперед — потянуло властно, неудержимо. Тарья подняла нос, еще прислушалась и побежала.
Снег мерно поскрипывал под лапами. Впереди — тот, кого она должна проводить. Позвать за собой и проводить в город — там ждут героя вечные уют и покой.
Шла третья неделя войны, и Олег чувствовал, что обвыкается с ней, сживается. Поначалу все было жутко: и стрелять в людей, и видеть убитых своих — а теперь прошло это. Морозы Олег переносил довольно легко. Конечно, тридцать да за тридцать — не сахар, но он в Сибири привык. Привык Олег и к лыжам, и к лесу. Правда, тут был не Тюменский урман, а игрушечный по сравнению с ним лесок. Во всяком случае, так высоченному Олегу казалось…
Ночью, по сигнальной ракете, роту бросили вперед. Перед наступлением давали водку в жестяных кружках. Олег сморщился от запаха — не было у него привычки — но выпил. Все пили — чтобы не мерзнуть. И чтобы не бояться, наверное.
Луна светила — полная, открыточная, наглая. Мороз не чувствовался. На лыжах, в белых маскхалатах рота бесшумно добралась до темноснежной опушки. Снег впереди был нетронутый, и бить по ним начали внезапно. Сверху, с боков. Вжик, вжик… Они и не поняли сразу, куда стрелять, бежали дальше и падали.
Олег услышал: что-то вжикнуло рядом. Женька-баянист хрипнул странно и упал. Еще кто-то упал — Олег уже не видел. Он бежал вместе с ротой вперед, чувствуя на себе чей-то взгляд. Взгляд, который маскхалатом не обманешь. Не обманешь — выцеливает. Вот-вот…
Олег вильнул в сторону, задел широкую ель, и ветки брызнули снегом. Вжикнуло рядом, и снег еще сыпанул. Вот! Олег углядел, откуда еще полетел маленький снежный обвальчик — с той сосны. Вот он, финн, куда залез! Тоже в белом. Только с заснеженного дерева попробуй стрельни так, чтобы не сыпануло хоть чуть-чуть. Теперь Олег приглядывался к деревьям, туда и целил. Выстрел — передернул — выстрел. Смотри и стреляй. Олег и смотрел, и стрелял — пока не толкнуло в бок…
Не хотелось в тот лесок Сашке идти, ой, не хотелось. Вроде и полста наркомовских махнул перед атакой за милый мой, а куражу не было. Зато погано было на душе, как перед гнилым разговором.
Сашка знал уже, что финны-сволочи устраиваются на деревьях и оттуда перестрелять всех могут запросто, как тех курчат. Финны к деревьям цепями приковывались, чтоб уж точно никуда не деться. Сашка видел недавно, после боя, как те висят и качаются в морозном дыму. Некоторые еще живые были, так их заградотрядовцы доканчивали. Слышно тогда было на соседней поляне — выстрелы щелкали, как ногтем по газете.
Вспомнил Сашка про заградотрядовцев в аккурат, когда думал, куда бы свернуть. Не хотелось ему в тот лесок, и не зря. Сашка на рожон не лез, держался позади, когда стрелять начали, а пулю все равно поймал. Так под дых ударило, что он замер на бегу. И успел подумать: «Даже Валька-медсестра теперь не поможет…»
Тойво знал свое дело. В прошлом охотник, снайпером он был отличным. Терпеливым, внимательным, метким. Умел ждать, невзирая на неудобства, и стрелять умел быстро, но без суеты. Вот и сейчас он лежал на укрепленных в ветвях большой ели досках и спокойно глядел в прицел, и спокойно, почти нежно, жал на спусковой крючок. Один… Второй… Третий… Надо же, в белое оделись. Тойво хмыкнул. Русские бежали на лыжах, неумело бежали, отстреливались беспорядочно и падали, падали сломанными куклами. Ну что эти городские мальчишки против них могут, верно? Верно.
Тойво целился не спеша. О, вот один, высокий, стреляет внимательно, а не просто палит в испуге по деревьям. Тойво принялся ловить в прицел высокого парня, который удачно уворачивался. Или умело? Этого Тойво уже не разобрал, потому что в следующий миг перед глазами потемнело…
