Меня зовут Натаниэль Уингейт Пизли, и те, кто помнит газетные сплетни десятилетней давности или письма и статьи, опубликованные в журналах по психологии шесть или семь лет назад, знают, кто я такой и что собой представляю. В прессе не утихал шум вокруг необычной амнезии, от которой я страдал с 1908 по 1913 год, – ее связывали с преданиями об ужасе, безумии и ведьмовстве, таившимися в старинном массачусетском городке, где я поселился. Стоит, однако, упомянуть, что ни прошлое моей семьи, ни годы моей юности не омрачены ничем подобным. Этот факт весьма важен, ввиду того что столь внезапно павшая на меня тень явилась
Я – сын Джонатана и Ханны (Уингейт) Пизли; оба происходят из старого хэверхиллского рода. Я был рожден и вскормлен в Хэверхилле, в старом доме на Бордмэн-стрит близ Голден-Хилл, и не бывал в Аркхэме, пока в 1895 году не получил в Мискатоникском университете должность преподавателя политической экономики. Тринадцать лет я жил счастливо и без забот. В 1896 году я женился на Элис Кизар, девушке из Хэверхилла; трое моих детей, Роберт, Уингейт и Ханна родились в 1898, 1900 и 1903 году. В 1898 году я стал доцентом, а в 1902-м – профессором. В то время я не интересовался ни оккультизмом, ни патопсихологией.
Приступ необычной амнезии настиг меня в четверг, 14 мая 1908 года. Случилось все совершенно внезапно, хоть позже я вспомнил, что за несколько часов до него меня посещали краткие, смутные, хаотичные видения, немало обеспокоившие меня своей беспрецедентностью; должно быть, то были продромальные симптомы. У меня разболелась голова; незнакомое чувство охватило меня, словно кто-то пытался завладеть моим сознанием.
Примерно в 10.20, когда я вел занятие по истории и современным экономическим тенденциям в шестой аудитории кафедры политической экономики, на котором присутствовали студенты третьего курса и некоторые второкурсники, мне стали видеться странные образы и казаться, что я нахожусь в помещении совершенно фантастического вида. Мысли мои, равно как и слова, все более отдалялись от предмета лекции, и студенты заподозрили неладное. Потеряв сознание, я обмяк на стуле, впав в ступор, из которого никто не сумел меня вывести. На протяжении последующих пяти лет, четырех месяцев и тринадцати дней мои физические и умственные способности скрывала мгла, лежавшая вне пределов нашего мира.
Конечно, о том, что случилось тогда, впоследствии я узнал от окружающих. Шестнадцать с половиной часов я провел без сознания, невзирая на то что меня доставили домой, на Крейн-стрит, 27, под тщательным наблюдением врача. В три часа ночи я открыл глаза и заговорил, изрядно напугав родных тем, как звучала моя речь. Стало ясно, что я не помнил ни себя, ни своего прошлого и, казалось, нервничал, пытаясь скрыть это незнание. Мой странный взгляд блуждал по лицам тех, кто меня окружал, а мимика была непривычной.
Я говорил странным голосом, подобно иностранцу. Слова звучали неумело, спотыкливо, я постоянно запинался, будто усердный ученик, что изучал английский язык лишь по книгам. Акцент мой был совершенно варварским, а используемые идиомы и выражения одновременно были донельзя архаичны и непонятны. Одно из последних врезалось в память самого молодого из докторов, с ужасом вспомнившего о нем двадцать лет спустя. В те годы оно вошло в обиход сперва в Англии, затем в Соединенных Штатах и, несмотря на свою сложность и неоспоримую новизну, полностью воспроизводило таинственные слова, произнесенные его необычным аркхэмским пациентом в 1908 году.
Силы вернулись ко мне сразу, но потребовалось немало времени, чтобы я вновь смог научиться пользоваться своими конечностями и владеть своим телом. Из-за этого, а также по причине огрехов моей памяти я некоторое время находился под пристальным наблюдением медиков. Когда я понял, что попытки скрыть прорехи в памяти потерпели крах, я прямо признался в этом и стал поглощать всевозможную информацию. Доктора пришли к выводу, что я потерял интерес к прежней личности, приняв собственную амнезию как данность. Они отмечали, что основные мои усилия пришлись на изучение определенных областей истории, науки, искусства, языковедения и фольклористики, причем некоторые были весьма трудными, иные же, по странной случайности лежавшие за пределами моего понимания, мог освоить даже ребенок.
